— Знаю, святой отец, но даже это меня не остановило.

— Будь осторожен. Чахтицкие власти обещают двести золотых тому, кто тебя изловит, времена настали такие, что за звонкий динарий предаст и лучший из друзей.

— Голыми руками меня не возьмешь, уверяю! В Виттенберге я не только книжной премудрости учился, но и в боевом искусстве преуспел, — горделиво выпрямился Калина, и довольная улыбка пробежала по его лицу. — Любым оружием владею, да и без него дюжине молодчиков пришлось бы со мной изрядно повозиться!

Священник любовно оглядел молодого гостя. Под прилегающей одеждой обрисовывались контуры сильного тела. И впрямь — точно из железа!

— Чтобы у тебя еще прибавилось мощи, сын мой, отведай-ка этого благословенного нектара, — улыбнулся священник и снял с полки кувшин и два стакана. Налил в них знаменитого искристого чахтицкого красного вина.

Гость одним глотком осушил стакан, однако веселее не стал. Наоборот, нахмурился. Светло-голубые глаза мрачно уставились на доброе лицо Яна Поницена.

— Преподобный отец, — сказал он, — не могу не задать вопроса, который гложет мне сердце с той самой минуты, когда я пересек границу. Потому я и вернулся, возможно, на погибель. Что с моей матерью и сестрой? Не настигла ли их месть госпожи?

Ян Поницен испуганно посмотрел на гостя.

— Скажи мне все! Я готов и к самой жестокой правде.

Священник медленно и как-то нерешительно ответил.

— Матушка жива и здорова, господский гнев ее не коснулся. Смирилась она и с судьбой сына, ибо я неустанно убеждал ее, что дела твои идут хорошо!

— А сестра?

— Магдалена… — произнес старик в сильном замешательстве. — Мужайся, сын мой, утаивать правду от тебя я не смею. Все равно ты ее узнаешь, не от меня, так от других.

— Она умерла?

Тяжкое предчувствие так встревожило Калину, что он невольно вскочил, словно пытаясь стряхнуть с плеч непосильное бремя.

Поницен тоже встал и с отцовской нежностью опустил руки на плечи гостя.

— Не знаю, — проговорил он.

— Жива? — переспросил молодой человек с проблеском надежды в голосе. — Что с ней?

— Тому три дня, как бесследно исчезла…

Тайны чахтицкого замка

Услышав ошеломляющий ответ священника, Ян Калина рухнул на стул, словно подкошенный. Он обратил свое удлиненное, бледное, обрамленное черными волосами лицо к мерцающему язычку свечи, будто надеясь, что пламя озарит его душу и развеет воцарившийся в ней мрак.

— Бесследно исчезла, — повторил он. — Я ждал недоброй вести, преподобный отец, но эта — самая страшная.

Умри сестра от болезни, время утишило бы мою боль. Погибни она от рук насильника, я мог бы отомстить. Но как быть, если надо мной глумятся лишь тайна и неизвестность? Кто виноват в ее исчезновении? Жива ли она еще, или неведомые злодеи уже сжили ее со света?

Измученный потоком вопросов, Ян опустил голову и умолк. Но тут же выпрямился, в нем снова вскипели подавленные было ненависть и злость.

— Знаю, — проговорил он, — за ответом ходить далеко не надо… Достаточно добраться до гордого замка и постучать в ворота.

— Сын мой, — взволнованно воскликнул священник, — молчи, спрячь подозрения в самом затаенном уголке сердца!

— Почему же, святой отец? Надеюсь, вы не стали вдруг защитником графини Алжбеты Батори?[10] Или страх заставляет вас забыть о справедливости?

— Поверь, ты ошибаешься, возразил священник более ровным голосом. — Предостерегаю тебя и советую молчать, ибо иного выхода нет. Взвесь свое положение ты — графский подданный, как же ты посмел посягнуть на представителя господской власти?! Согласно закону, принятому после подавления восстания Дожи[11], ты числишься бунтовщиком. Известно, как поступают с бунтовщиками! Этого мало, — ты сбежал из поместья! Зная, что крепостному грозит наказание уже за одно то, что он перешел в чужое поместье. А ты убежал за границу и оставался там целых четыре года.

Ян Поницен помолчал, задумался, недвижно глядя перед собой, потом укоризненно продолжал:

— Да представляешь ли ты свою участь, если кто-то выдаст тебя, не устояв перед соблазном вознаграждения? Над тобой, сын мой, нависла тень виселицы, а ты хочешь разгневать Алжбету Батори, от которой всецело зависишь? Неразумно с твоей стороны. И наконец, чем ты можешь обосновать подозрение, что разгадку тайны исчезновения Магдулы следует искать в замке?

— Ничем, — ответил гость, — и все-таки уверен, чахтицкая госпожа не только знает об исчезновении моей сестры, но все это на ее совести! В Виттенберге, в чужой стороне, мне четыре года не давал покоя страх за судьбу матери и сестры. Никогда не прощу себе, что бегством своим навлек беду на самых моих дорогих. Я должен был остаться с ними, защищать их, а не трусливо бежать от наказания. Да и что за наказание ждало меня? Я поднял руку на надсмотрщика, ударившего мою мать, когда ему показалось, что несчастная старушка работает недостаточно проворно. Ну, положили бы меня на «кобылу»[12], и за каждый удар, отвешенный господскому слуге, я получил бы десяток. Полумертвого приволокли бы домой, но я остался бы мужиком в доме — и сестра наверняка б не исчезла. И даже если бы чахтицкая госпожа наговорила Бог весть что судьям, суд, принимая во внимание обстоятельства и мою молодость, не приговорил бы меня к смерти. Нет, не следовало бежать!