Дидеротъ Вольтеровичъ уехал. А Федоркин с коллежским регистратором заняли край стола, разложили бумаги и склонились над ними, разбирая старинные записи. Это занятие захватило их целиком. И даже когда явился не дождавшийся ни в морду, ни на лапу почтовый комиссар и сообщил, что готов закладывать лошадей, Иван Кузьмич отмахнулся, сообщив, что намерен со своим драгоценным другом злоупотребить местным гостеприимством. Они с увлечением изучали бумаги до самого вечера. Федоркин дал денег почтовому комиссару, и тот приготовил ужин.

Во время еды Иван Кузьмич с чиновником вполголоса обсуждали какого-то маркиза Антуана Пьера де Ментье, который в царствование Петра Великого поступил на русскую службу под именем графа Антона Петровича Дементьева. В России не снискал этот Антуан ни славы, ни богатства и умер в 30-м году, не оставив после себя ни наследников, ни вообще ничего. Так, по крайней мере, утверждал коллежский регистратор. Однако Федоркин сообщил стряпчему, что в сведениях его имеются существенные пробелы. В действительности же у графа Антона Петровича Дементьева в 25-м году родился сын, названный Францем в честь знаменитого сподвижника Петра Великого, а в 50-м году появился и внук Христофор — правда, маркиз Антуан Пьер де Ментье, то бишь граф Антон Петрович Дементьев, не имел счастья подержать оного Христофора на руках. Что ж касается источника этих сведений, то Иван Кузьмич готов был подтвердить их достоверность, потому что в молодости имел счастье служить поваром у Франца Антоновича.

— Думаю, милостивый государь, что мы должны восстановить историческую справедливость и пробелы эти восполнить, — заговорщицки произнес Федоркин и поднял бокал красного вина.

— Однако же для того, чтобы вершить историю, необходимы субсидии, — ответил стряпчий, приподнимая свой бокал.

— Об этом, милостивый государь, не извольте беспокоиться, — заверил его Иван Кузьмич.

— Вижу, что вы человек поистине благородный, — воскликнул коллежский регистратор. — Не зря судьба привела меня сюда.

Их бокалы взлетели навстречу друг другу, столкнулись, после чего были опустошены и с торжествующим грохотом опущены на столешницу.

Почтовый комиссар принес чернила. Иван Кузьмич с коллежским регистратором вновь уселись с бумагами. Чиновник, высунув язык, под присмотром Федоркина что-то вписывал в старинные документы. Когда он закончил, за окном фыркали отдохнувшие лошади. Иван Кузьмич щедро расплатился, после чего некоторые из бумаг остались у него, а чиновник уехал в Санкт-Петербург — искать счастья.

Федоркины остались ночевать в почтовой избе. Прямо на полу было сооружено некоторое подобие постели, где улеглись юноша и его маменька. Иван Кузьмич не спешил, он остался сидеть за столом, погруженный в какие-то мысли. У молодого Федоркина слипались глаза от усталости. Еще бы! После стольких переживаний за один день он скорее ожидал, что их догонит фельдъегерь с указом императрицы о назначении папеньки губернатором Аляски. Но вместо этого они застряли в Тосне. И не утренние бурные события, а именно тоскливое ничегонеделание в почтовой избе измотало юношу до крайности. Поэтому он заснул, едва склонив голову на валик из маменькиной кофты. Однако проспал он недолго, чей-то зловещий голос заставил проснуться.

— Милостивый государь, — разобрал Федоркин-младший слова незнакомца, — вы проиграли мне золотую табакерку великолепной работы, даже при скудном свете этой свечи видно, как блестят алмазы, которыми она украшена. Вы проиграли двести тысяч и расплатились немедленно, что делает вам честь. Но ставить на кон имение?! Одумайтесь, сударь!

Послышались семенящие шаги и шуршание, словно кто-то снимал сюртук. Затем раздался взволнованный голос Ивана Кузьмича.

— Я благодарен вам, граф, за проявленную чуткость, но ваш долг дать мне возможность отыграться! Я настаиваю на продолжении игры и ставлю имение и три тысячи душ крепостных! Уж заодно!

Юноша застыл от ужаса. Его отец играл в карты! В запретительную игру! [4] Его противник, видать, был лихим человеком. И папенька, который никогда в жизни не брал в руки карты, играл с ночным незнакомцем и продул деньги и табакерку, пожалованные императрицей! А теперь он поставил на карту имение, до которого семья даже доехать не успела! И на смену великолепным картинкам, весь день мелькавшим перед глазами молодого человека, пришли новые картинки, исполненные исключительно в мрачных тонах. Нищета и скитания — вот, что ожидало их. Юноше хотелось закричать, броситься к отцу и запретить играть, но какая-то сила удержала его.

— Воля ваша, — тихо произнес незнакомец.

Скрежещущий голос вдруг показался до боли знакомым. Словно Федоркин-младший уже много раз слышал его. Он силился вспомнить, кому мог принадлежать этот голос, но безрезультатно.

Послышался шелест карт. Их швыряли по очереди на стол. Хлоп — раздается шлепок с тем особенным шиком, отличающим заядлых картежников. Хлюп — это был папенькин ход.

Юноша подумал, что нужно разбудить маменьку. Глядишь, она положит конец игре и хотя бы имение в Барвихе останется. Жалко табакерку с алмазами и деньги жалко, но уж с тремя тысячами крепостных семья как-нибудь проживет. Он легонько пихнул маменьку локтем. Она промычала в ответ и лягнула сына ногою. Он хотел пихнуть ее еще разок и посильнее, но опоздал.