Бабушка, копошившаяся во дворе, строго прикрикнула:.

— Довольно, довольно. Улемов, святых подвижников не касайтесь, злословие и смута к хорошему не приведут. Улемы — служители шариата. А вот на баев, на кровопийцу царя пусть обрушит аллах гнев свой!

Соседки на минуту умолкают. А Сара Длинная возражает:

— От жалоб наших стон стоит. Жизнь день ото дня становится труднее. Что ж нам таить свои печали, мы говорим то, что есть.

Но разговор уже не клеится. Соседки расходятся. Близится вечер. Мать идет к очагу и разжигает огон. Поджарив немого луку на масле, затевает постную похлебку из маша и рисовой сечки.

— Опять машхурда? — злюсь я. — Опротивела она уже!

— А что я могу поделать? Если сегодня приготовить плов, потом целую неделю котелок не с чем будет кипятить. Изведет, видно, меня беспечность твоего отца, — тихо говорит мать.

— Зачем клянешь его? — сердито взглянув на мать, говорит бабушка. — Если он скитается, то не ради забавы, а ради заботы о пропитании, тебя, меня, детишек ради. Терпи. Добрая жена, говорят, если дом вода зальет, воду выпьет всю, если камень свалится, камень изгложет.

Народ в тревоге, волнуется. На базарах, на улицах, в трамвае, — всюду только и разговоров: «Его величество белый царь издал указ мобилизовать на тыловые работы, на рытье окопов джигитов мусульман по всему Туркестанскому краю. Его превосходительство губернатор уже разослал указ по городам всех уездов, по кишлакам и в степь по аулам».

Элликбаши — правитель квартала, и все элликбаши будто бы дали губернатору такое обещание: «Это указ его величества белого царя, значит, наш долг — повиноваться.

Раз его величество белый царь повелел, мы дадим джигитов на тыловые работы. Сами выберем сильнейших и лучших!» Жители города волновались, высказывали недовольство: «Сынков баев, купцов, кулаков, конечно, нет в списках!»— говорили они.

В нашем квартале Гавкуш тоже смута, скандал. Все в один голос заявляют: «Элликбаши почтенный! В списки в первую очередь пишите сынков баев, купцов. Они всюду были впереди, вот и теперь пусть идут первыми, а мы посмотрим».

Кичливый элликбаши нашего квартала в своей щегольски намотанной чалме, в длинном чесучевом камзоле с толстой цепочкой от серебряных часов через всю грудь, — кричит, тараща свои острые, как колючки, глаза:

— Люди, расходитесь! Отправляйтесь по своим делам.

Все совершается по воле аллаха. Баи, купцы наша гордость, наша слава, глупые!

— Прибегайте к аллаху, молитесь ему, и он поможет вам во всех ваших затруднениях! — улещает народ кто-то из богачей.

Народ, возмущенный и озабоченный, расходится с тревогой в сердце. Баи квартала, элликбаши, имам и прочие шепчутся между собой, держат совет. Все они заодно, все тянут в одну сторону.

Однажды вечером, как всегда, неожиданно, возвратился из степи отец. Мать, проворно расстилая для него одеяло и подсовывая ему за спину подушку, спрашивает:

— У казахов тихо или там тоже беспорядок?

— Э-э, что спрашиваешь! Всюду смута, схватки, драка… Как здесь, родственники, близкие, все ли благополучны? Я из-за этого и поторопился приехать. Очень тревожно стало в степи.

— Здесь все на волоске держатся, — вздыхает мать..

Отец то и дело закладывает насвай, сидит, молчит, понурый.

— Да пошлет аллах мир и спокойствие сартам, киргизам, казахам — всему народу, и тиранам внушит справедливость и милосердие! — сквозь слезы говорит бабушка. — Говорят, Россия очень далекая страна, как бы сартовские, казахские парни, лучшие наши джигиты не погибли там от холода, от голода. Беда на всех нас свалилась!

Мать приносит самовар.

— Ты особенно не беспокойся, я сыт, — сплевывая насвай, говорит отец. — Мне довольно одного чаю.

Я говорю несмело:

— Белый царь грозит залить кровью весь край, если подданные Туркестана не дадут джигитов. Говорит, брошу солдат с пушками, с винтовками, сокрушу их, и пепел развею по ветру.

Отец с нескрываемым удивлением смотрит на меня пристально, потом говорит негромко:

— Будь она проклята, война! Это — бедствие. Но Николай, как сказал, так и сделает, не отступится. Если решил взять джигитов, значит, обязательно возьмет. Это жребий, выпавший на долю всего народа, и никакого выхода тут нет… — И большими жадными глотками пьет чай.

— Вставай-ка, сын мой Мусабай, — велит он мне. — Иди, привяжи к яслям коня и подложи ему сноп клевера из амбара.

Я проворно вскакиваю и бегу в конюшню.

Нашу школу перевели во вторую Ак-мечеть. Это новая красивая мечеть неподалеку от нашего квартала, участок ее издавна принадлежал вакуфу.

Учитель наш каждый день начинает урок с сообщения новых пугающих известий и призывает крепко держаться веры, молиться от всего сердца, прибегая к аллаху и к его великому посланнику пророку.