— Даже если бы Жак совершил преступление, в котором его обвиняют и к которому, я уверена, он непричастен, я и сегодня была бы счастлива, если бы знала, что он любит меня по-прежнему. Но после этой ужасной драмы я уже не знаю… Он ничего не захотел сказать мне на «Грассе», кроме того, что ложно обвинил себя в преступлении, в котором не виноват. Он даже не захотел встретиться со мной, несмотря на мои просьбы, переданные через его защитников. Одному из них, мэтру Сильву, он сказал, что я больше для него ничего не значу… Он сердится на меня, но я не знаю за что. Он больше не доверяет мне, а когда кому-нибудь не доверяют, значит, уже не любят. После этого преступления я потеряла слепую, преданную любовь, которая была у Жака ко мне с детства. Вот единственная причина моего несчастья.

— Суд понимает ваше смятение, мадам, — сказал председатель. — Однако не могли бы вы сообщить еще некоторые необходимые детали, связанные с вашей семейной жизнью? Мсье Роделек в своих показаниях обмолвился о том, что по возвращении из свадебного путешествия вы говорили ему о некоторых сложностях интимного порядка, которые мешали вашему счастью.

— Может быть. Но время все уладило, как и предвидел мсье Роделек, Жак стал для меня идеальным мужем.

— И это счастье продолжалось в течение всего вашего пребывания в Америке?

— Да. Мы переезжали из города в город, и нас везде прекрасно встречали.

— Вспомните, мадам, — спросил председатель, — за время пятилетнего путешествия по Соединенным Штатам вам никогда не случалось встречать жертву — Джона Белла?

— Нет, господин председатель.

— А в течение первых трех дней путешествия на теплоходе вы или ваш муж говорили с Джоном Беллом?

— Нет. Лично я не знала о его существовании. То же самое я могу утверждать и в отношении Жака, который выходил из каюты только вместе со мной дважды в день на часовую прогулку по палубе. Остальное время мы проводили в каюте, куда нам приносили еду.

— Как вы объясните тогда, почему ваш муж озлобился на незнакомого ему человека?

— Я себе этого не объясняю, господин председатель, по той причине, что уверена — этого американца убил не Жак.

— Чтобы иметь такую уверенность, мадам, надо подозревать кого-нибудь другого.

— Я подозреваю всех, действительно всех, кроме Жака, потому что я, его жена, знаю: он не способен причинить зло другому.

— Но все же, мадам! — воскликнул генеральный адвокат. — Как вы объясните, что ваш муж, который, по вашему же признанию, в течение трех дней выходил из каюты только вместе с вами, как он мог ускользнуть из-под вашего внимательного присмотра, да так, что вы сами вынуждены были сообщить о его исчезновении корабельному комиссару, — и это случилось именно в момент преступления!

— После обеда я воспользовалась тем, что Жак задремал, и вышла подышать свежим воздухом на верхнюю палубу. Вернувшись через двадцать минут, я с удивлением обнаружила, что его койка пуста. Подумала, что он проснулся и пошел меня искать. Это меня испугало: я знала, что он плохо разбирается в бесконечных коридорах и лестницах на теплоходе. Я тотчас же вышла из каюты. Полчаса его разыскивала и снова вернулась в каюту в надежде, что Жак уже там. Но его по-прежнему не было. Обезумев от мысли, что он мог стать жертвой несчастного случая, я бросилась к комиссару, которому рассказала о своих страхах. Что было дальше, вы знаете.

— Свидетельница, — сказал Виктор Дельо, — могла бы внести ясность по поводу одного пункта, не отмеченного следствием. Мадам Вотье, вы только что сказали, что ваше отсутствие после того, как вы оставили мужа спящим в каюте, продолжалось двадцать минут. Вы уверены, что это было именно так?

— Возможно, что я оставалась на верхней палубе двадцать пять минут, но уверена, что в целом время моего отсутствия не превышало получаса.

— Прекрасно, — сказал Виктор Дельо. — Будем считать — полчаса. Затем вы вернулись и снова отправились на поиски мужа еще на полчаса. В целом — это уже час. Вернувшись во второй раз в каюту и увидев, что мужа там нет, вы пошли к комиссару Бертену. Ему вы объяснили причины вашего беспокойства — допустим, это заняло у вас десять минут. И только после этого комиссар и экипаж теплохода начали официальные поиски, то есть через час десять минут после того, как вы видели мужа в последний раз спящим в каюте. Сколько времени продолжались эти поиски до того момента, когда вашего мужа обнаружили сидящим на койке в каюте, где было совершено преступление?

— Может быть, минут сорок пять, — ответила молодая женщина.

— Где находились вы в течение этих сорока пяти минут?

— Я ждала в кабинете комиссара Бертена — он сам посоветовал мне там оставаться, потому что все сведения в первую очередь должны были поступать туда. Это долгое ожидание было ужасно. Самые разные мысли приходили мне в голову, кроме одной: что Жак станет не жертвой несчастного случая, а преступником! Наконец вернулся комиссар Бертен, с ним пришел капитан теплохода, они рассказали, при каких обстоятельствах обнаружили моего мужа. И когда капитан Шардо сказал, что, судя по всему, американца убил Жак, я потеряла сознание. Когда я пришла в себя, они попросили меня отправиться с ними в корабельную тюрьму, куда заключили Жака, и быть переводчицей на предварительном допросе, который ему предстоял. Я подбежала к Жаку, быстро схватила его руки, чтобы по дактилологическому алфавиту спросить: «Это неправда, Жак? Ты этого не делал?» Он мне ответил тем же способом: «Не беспокойся! Я беру все на себя. Я люблю тебя». — «Но ты с ума сошел, любимый! Именно потому, что ты меня любишь, ты не должен напрасно наговаривать на себя, признаваться в преступлении, которого не совершал». Я умоляла, валялась у него в ногах, но он мне больше ничего не сказал. И когда капитан попросил меня задать ему роковой вопрос, он, к моему ужасу, ответил: «Этого человека убил я. Я признаюсь в этом и ни о чем не жалею». Это все, чего мне удалось от него добиться. На другой день и в следующие, вплоть до прибытия в Гавр, каждый раз он повторял то же самое. Подобное же заявление он написал по алфавиту Брайля и подписал его в присутствии многих свидетелей.

— Суд простит мне, — встал Виктор Дельо — если я еще раз вернусь к вопросу о времени, но мне кажется очень важным обратить внимание господ присяжных на то, что если подытожить время, прошедшее с той минуты, когда мадам Вотье в последний раз видела мужа спящим в своей каюте, до того момента, когда стюард Анри Тераль обнаружил его в каюте Джона Белла, мы получим минимум два часа. Два часа — это более чем достаточно, чтобы совершить преступление!

— Что вы имеете в виду, мэтр Дельо? — спросил председатель.