Но это лишь оборонительная операция, а врачи вели и наступление.

Илья понял, что это такое, когда в составе «летучки», неповоротливый от тяжестей защитных доспехов, он проник в китайский район Фудзядзян, куда русские до этого никогда не заглядывали. В опиокурильне было темно и сыро, как в могиле, только вспыхивали огоньки трубок. Хозяин курильни следил за порядком: вынув трубку изо рта уснувшего (или умершего?) наркомана, он совал ее в рот другому китайцу. Когда вскрыли пол, там лежали уже разложившиеся чумные трупы. Здесь, в Фудзядзяне, китайцы уже не были покорны, как на пропускном карантине, – здесь они отбивались от осмотра, и даже умирающие от чумы старались заползти в какую-нибудь щель, чтобы врачи не нашли их… Аня Снежкова глухо и невнятно (через плотную маску) сказала Илье:

– Проверим вон ту фанзу. Пошли, и слушайся меня!

Казалось, что фанза давно вымерла. Но едва санитары тряхнули дверь, как отовсюду посыпались на снег китайцы. Илья не поверил своим глазам: фанза – вроде будки, а населяли ее человек сорок, и, конечно, половина из них уже зараженные; они выкрикивали угрозы, а из их ртов текла кровь черного цвета (явный признак чумы). Мамонтов полез на чердак, откуда долго сбрасывал вниз труп за трупом.

Когда мертвецов набралось две телеги, Аня Снежкова сказала:

– Теперь ты понял, что такое одна китайская фанза…

Но самое ужасное было в том, что китайцы отвергали всяческую помощь врачей, всеми силами сопротивлялись вмешательству медицины. Тревога по поводу действия медиков звучала даже на страницах газет. Так, жалея своих «несчастных, запертых в вагоны, плачущих» соотечественников, газеты возмущались тем, что «три раза в день (!) их осматривают доктора и всякого, чуть кашляющего и слабого, объявляют зараженным чумою». Врачам попало как раз за то, за что надобно похвалить: трижды в день общаться с чумными – это три раза сыграть в кошки-мышки со смертью; это все равно что солдату трижды в день подниматься в штыковую атаку! Русские врачи были замотаны в спецодежду, и только глаза у них оставались открытыми. Кое-кому из больных пришла в голову совершенно безумная мысль: плевать врачам в глаза! Первой жертвой оказался студент Беляев – через несколько дней он умер от чумы…

Данила Кириллович Заболотный сказал:

– Китайская вежливость вошла в поговорку. Но в этом случае китайцы повершили все рекорды своей церемонности. Что ж, господа хорошие! Работать все равно нужно…

Ане Снежковой профессор еще раз напомнил:

– Илья старается и может перестараться. Вы, миленькая, не давайте ему излишне увлекаться. Мало ли что…

– Не волнуйтесь. Он от меня не отходит.

– Влюблен?

– Кажется, да. Но сейчас это выглядит глупо.

– Любовь, Анечка, никогда не бывает глупой…

Мамонтов много часов проводил в лаборатории – под анализами чумной мокроты. Вечером он выстаивал под напором струй гидропульта, который смывал с его «доспехов» миллионы бацилл. Беда вскоре пришла, но совсем не с той стороны, с какой ее можно было ожидать. Это случилось при посещении китайской деревни Ходягоу, где чума уже собрала богатый урожай. В брошюре врача-эпидемиолога И. Куренкова, который виделся с последней участницей этого дела, эпизод описан так: «…в одной фанзе энергично действовала сестра милосердия Аня Снежкова, ей удалось взобраться на чердак. Через несколько минут она спустилась оттуда, ее халат был изорван и покрыт пылью, а марлевая повязка съехала набок.

– Если бы вы знали, что там делается! – чихая и кашляя, проговорила девушка. – Все вперемешку…

Мамонтов бросил на нее быстрый взгляд.

– Не волнуйтесь, Илюша, ничего со мной не случится…»

Вечером она несколько раз покашляла. Мамонтов принес градусник:

– Аня, без лишних разговоров.

– Может, и повышенная. Простудиться немудрено…

Температура была подозрительной. Илья сам производил анализ. На предметном стекле микроскоп высветил кружок, в котором резвились крохотные «бочонки». Илья капнул на стекло фуксином, и бациллы сразу окрасились биполярно – их концы покраснели. Он сдернул с лица маску и заплакал. Это была чума! Снежкову изолировали. Мамонтов вымолил разрешение ухаживать за нею…

– Илья, – сказала ему девушка наедине, – если ты меня полюбил, так скажи мне это. Пусть я умру любимой…

Он ей сказал, и она заплакала.

Вакцина, камфара, кислород – иных средств лечения не было.

Из поездки срочно вернулся в Харбин Заболотный:

– Илья, ты поступаешь рыцарски, не отходя от Снежковой, но как чумолог ведешь себя неосторожно. Я понимаю твои чувства, но нельзя же столь долго пребывать в противочумном костюме… Кстати, как ты себя чувствуешь?

– Как и все.

Аня при свидании сама сказала ему:

– Илья, спасибо тебе за все. Лучше бы ты ушел…

За ужином он сдержанно кашлянул.

– Ерунда, – сказал он. – Кто из нас не кашляет?

– На анализ! – велел ему Заболотный…

Первый анализ – чисто. Второй – чисто. Третий. Четвертый.

– Продолжайте и дальше, – настоял профессор…

Десятый анализ. Одиннадцатый. Двенадцатый. Тринадцатый.

– Все чисто, – сказал лаборант. – Никакой чумы.

– Хорошо, – повеселел Заболотный. – Ради моего успокоения, голубчик, сделайте четырнадцатый, и на этом закончим…