Шрифт:
— Как хватает совести? Мы все пострадавшие под оккупацией! Она с немцем крутила, а туда же!
Шипели, шипели. Офицера привели и указали пальцем:
— Вот она, мерзавка рода человеческого! Подстилка немецкая! И сама, между прочим, немка. Может, ее судить надо?!
Офицер возразил, что у него много других дел. Следом явятся специалисты, разберутся.
И тут настал страх. Ни на улицу выйти, ни дома сидеть. На улице не дают проходу, стекла побили камнями.
Ночью Берта увязала барахло в скатерть, распихала по своим кожаным мюнхенским чемоданам кое-какую одежду, взяла спички, кастрюльку, сковородку, еду, что была дома, швейную машинку, выкройки, погрузила на тележку и пошла с Генрихом.
Набрела на заброшенный хутор — там развалюха с соломенной крышей. И такое впечатление, что вокруг на километры — ни души.
Какое-то время прожили. Голодные-холодные.
На последней грани терпения, когда снег выпал бесповоротно, вернулись в свой дом. Там — пусто.
То ли вид Берты сжалил соседок, то ли что, но принесли поесть.
— Что ж ты с ребенком, как дикий зверь? Мы ж люди, не съели б вас. Неприятно, конечно, тебя наблюдать, сама понимаешь. Теперь и без имущества, и без ничего осталась.
За спиной шептались:
— Хитрая, бестия, машинку сберегла.
Видно, Берта пересидела специалистов по шпионам, которые наступали за войсками.
Больше ее никто не трогал.
Снова порола, шила, перешивала.
Через год примерно, в 44-м, когда Украину совсем освободили, вернулся Матвей Григорьевич. С орденом Красной Звезды, лейтенант. Демобилизовали по ранению. Коварство в том, что с виду здоровый, а сам сильно контуженый.
Вот пришел к Берте. Стал на пороге.
Берта к нему:
— Матвей Григорьевич! Матвей Григорьевич! — А дальше плачет.
Он к ней, конечно, явился подготовленный. Наговорили про нее всякое. А про своих он тем более знал, но надеялся.
— Ты про Цилечку мою расскажи, в каком она платьице была, когда ее стрелять вели… — спокойно попросил.
— Цилечка в сарафанчике голубеньком, с оборочками, — выпалила Берта, будто только такого вопроса и ждала. — И карманчики маленькие, с оборочками.
— Так холодно ж было… — Тут Матвей Григорьевич рухнул на пол без чувств.
Берта отливала водой, била по щекам. С полчаса лежал, открыл глаза и смотрит на Берту, как в первый раз видит.
— Ты кто?
— Я Берта.
— Да-да, Берта, знаю, — и опять закаруселил: про Цилечку, да в какой одежке была.
Берта опять ответила.
Он поднялся. Берта табуретку подставила, усадила. Держит за плечи.
— Матвей Григорьевич, отдохните. А хотите — поспите. Мы с Геничкой пойдем пройдемся. Вы Геничку моего помните?
Пацанчик подошел к Матвею Григорьевичу. Смотрит на орден, хочет потрогать.
Матвей Григорьевич только тут стал приходить в себя. Гладит Генриха по голове:
— Что, ингеле [8] , хочешь, отдам тебе?
Генрих кивает, глаза горят.
— Ты открути, у меня пальцы не слушают.
Генрих глянул на Берту.
— Матвей Григорьевич шутит! Ты глазами посмотри, а рукой не трогай, — Берта Генриха отстранила и подтолкнула к двери: — Пойдем, пойдем.
— А я говорю, крути! Ты, Берта, крути, раз пацан не умеет! Сейчас крути! Ни минуты я этот орден на себе терпеть не выдержу!
8
Сынок (идиш).
Берта поняла — не шутит. Открутила.
— Приделай ему на рубашку!
— Там дырка потом будет, Матвей Григорьевич.
— И пусть!
Сделала.
Матвей Григорьевич встал и сказал:
— Награждаю тебя, пацан, от Цилечкиного имени, за то, что ты ни в чем не виноват… Ой, финстер мир!.. Готэню, Готэню! [9] Идите, я посплю.
И, как был, лег на пол, кулак под голову пристроил. Заснул.
Потом так.
Приступил Матвей Григорьевич к разговору на второй день. Раньше не мог — проспал на полу с короткими перерывами.
9
Ой, темно мне!.. Боже, Боже! (идиш)
— Я думал, думал, Берта, и вот мои мысли. Жить мне незачем. Я обращаюсь к тебе, так как у меня на свете никого не осталось. Окажи мне помощь: убей меня. Бритвой или как. Я еще когда с пистолетом был, пробовал — не получилось решиться.
Берта всплеснула руками:
— Матвей Григорьевич, что вы говорите! Я не могу! Нет, никак не могу! Не получится. Только покалечу, вы сами подумайте! Потом мне в тюрьму? А мальчик? — Матвей Григорьевич молчал. — Дело серьезное. Вы еще подумайте, подождите, потерпите.