Когда Жаботинский готовился к очередной Олимпиаде — в 68-м году, газета «Известия» поместила большую статью о нем, и корреспондент называл Жаботинского Леонидом Ивановичем.

Фаня прочитала эту статью и пришла в ужас. Не потому, что обнаружила русское отчество, а потому, что соседям тоже станет известно, что этот Жаботинский ей не родственник. Какой родственник, если он — Иванович?

Страх снова поселился в душе Фани. Позор, который ожидал ее, казался непреодолимым, чудовищным. После такого и жить нельзя.

И хоть в юриспруденции это называется добросовестным заблуждением, Фаня была в отчаянии.

Как ни странно, никому из соседей, тоже выписывавших «Известия» и, конечно, прочитавших злополучную статью, не пришло в голову, что Леонид Иванович Жаботинский не может быть родственником Фани Жаботинской.

И опять шло время. Про Лёню уже никто не спрашивал — его олимпийские победы заслонялись другими происшествиями, особенно для Фани.

В газетах и по радио рассказывали про зверства израильских оккупантов, и Фаня очень переживала, что Советский Союз может вступить в войну на стороне арабов. Снова стал являться призрак Владимира Жаботинского. Фане снилась эвакуация неведомо куда, она просыпалась, ходила по комнате, подолгу стояла у окна, прислушиваясь.

В том, что соседи не вели с ней бесед на военно-израильскую тему, Фане чудился умысел: ее бойкотируют как представительницу агрессора. Она сама заводила разговор, осуждая планы израильской военщины. Но разговор никто не поддерживал.

Прежние жильцы сменились, новые — молодые и, в сущности, совершенно незнакомые, не привыкшие к Фаниной манере продолжать вслух уже доведенную почти до конца про себя фразу, — не могли разобрать, что старуха хочет сказать.

В 1973 году дом Фани шел под снос.

Чего-то в райисполкоме не учли, кого-то вовремя не известили, а план не ждет! Расселяли граждан в пожарном порядке: в течение трех дней велено было явиться в райисполком за новыми ордерами, собраться и выехать.

Так получилось, что до Фани эти распоряжения не дошли в полном объеме. Она усвоила только, что в течение трех дней нужно собрать вещи и ждать дальнейших указаний.

Фаня собрала теплые вещи, ватные штаны и фуфайку, пролежавшие в комоде двадцать лет, обернула плотной бумагой родительскую фотографию, уложила кое-что из постельного белья, чашку, ложку, вилку, пару ножей, чайник и миску. Чай и сахар, которые Фаня всегда покупала про запас в больших количествах, теперь наконец обрели свое законное место.

Все уместилось в два чемодана, и Фаня принялась ждать.

Когда к ней в комнату заглянули соседи, приглашая выпить на дорожку, Фаня скромно ответила:

— Я там выпью, на месте, если доеду.

Соседи, давно считавшие Фаню придурочной, тихонько прикрыли дверь.

Во дворе гудели машины, люди с узлами, мебелью, цветочными горшками метались из подъезда на улицу и обратно. Оживленные, улыбчивые.

Фаня наблюдала из окна и плакала:

— Бедные, бедные! Их-то за что? Не может быть, чтоб все тут евреи… Вот радуются, что много вещей удалось взять. И ведь тащат самое бесполезное…

Всю жизнь Марк Михайлович проработал весовщиком. Как с эвакуации начал — тогда ему было четырнадцать лет, и переживали они войну с мамой и младшими сестрами в Джезказгане, — так до самой пенсии и взвешивал что надо, без пристрастия и особой хитрости.

А что такое весовщик? Тем более если на пятитонных весах? Ножи наточи, отшлифуй, отрегулируй, на каждый край по четыре штуки двадцатикилограммовых гирь поставь — еще раз проверь на точность и не допусти перекоса угла. А когда машины с грузом пойдут, на пару с шофером мешки с мукой, или с картошкой, или с зерном, или еще черт знает с чем — перекидай туда-сюда. А назывался — весовщик. За грузчицкое совместительство не платили.

Ну, конечно, с возрастом на более легкую работу перешел — мастер и все такое.

Больше всего Марк Михайлович уважал безмен — по внешнему виду и деловым качествам. «Тут вес в моих руках, я его чую. А гиря, противовес — так, для контроля».

Шестьдесят лет он на десятикилограммовом безмене взвешивал дома что надо по хозяйству, и даже нарождавшихся детей тоже взвешивал до поры на безмене: в кошелку укладывал младенца и взвешивал.

Всякие весы на пружинках, «уточкой», не говоря про электронные и так дальше, Марк Михайлович считал несерьезными, склонными к мухлежу. «Это вам не краснодарский Краснолит…» — спокойно выносил он приговор.

Свой безмен на прокат давал неохотно, лучше сам, куда просили, шел и бесплатно что надо взвешивал. «Инструмент любит одного хозяина».

Жена ворчала: «А ты подпишись на нем, если боишься, что подменят. Люди смеются, нашли дурачка, бесплатно ходит и вешает».

Марк Михайлович отвечал: «А ты кошку свою краской надпиши, шоб не спутать. Хорошо, да? А глупости говоришь».

После установления новой власти на Украине — в 91-м, размечтался открыть весовую мастерскую. Но потом, поразмыслив, от идеи отказался. Ненадежно. Сегодня разрешили — завтра запретили. Но все как-то старался найти себе применение в новых условиях. «Я, — говорил, — народ, коренное население, хоть и русскоговорящее, имею право знать, как мне взвешивают. Я же вижу — весы не оттаврованые, не пломбированые… Шо они в гири насовали — черт знает! Разве это вес? Это труха, а не чугун! Хто их пломбирует, как…» И поперся на городской базар со своим безменом. А в то время такой мухлеж шел, что только держись за карман. И тут — он со своим прибором. У одного перевешал купленный товар — кило недостача, у второго — кило, у третьего — триста граммов. «Я на вас в Верховну раду напишу, я тут вверх ногами поставлю ваши весы негодные, у нас демократия, и хватит теперь нечестно обманывать народ». К нему с вопросом: «Документики ваши, пан хороший». Он документов не показывает, а только пенсионной книжкой машет: «Я на общественных началах контролер». Чуть не побили. Прогнали.