Спрашиваю:

— Довольна? Не жалеешь, что поехала?

Она отвечает:

— Жалеть не жалею, только надо было внутри себя усвоить, что ехать или не ехать — это не один вопрос, а два. Ты не поймешь, мамочка, но раз ты спросила, я ответила.

Умная девочка.

Я, чтоб тему перевести:

— Ты, наверное, там самая красивая!

Она смеется:

— Ой, мамочка, там все красивые. Ты б в обморок упала. Как картинки. И черные, и белые. Как на подбор. У нас тут обсевки, а там — порода.

— Может, они там все операции себе сделали, как ты? — шучу вроде, чтоб поддержать разговор.

— Нет. Просто там другие евреи. И мы евреи. Но они другие. Не из-за красоты в массе. Они нас не понимают, а мы их. Они непуганые.

— Ой, а арабы? Война идет.

— Это другое дело. Ты не понимаешь.

Свернули на Любку: они с Давидом побыли в Израиле четыре года, Давид занимался общественной работой по своей линии, а Любка при нем. Жили хорошо. Потом Любка встретила человека и влюбилась. С Давидом развелась. Тот на ней женился. Тоже из наших, из советских, только давно эмигрировал. Уехали в Америку.

Я не удержалась:

— Зачем же она тащила тебя с собой? Бросила, как ненужную собачку. Никогда ей не прощу.

— Неправда. Она звала с собой в Америку.

Я почувствовала, что Любочка недоговаривает. И правда. Мялась-мялась, экала-бэкала — и выговорила:

— Давид один. Хочу за него замуж. Собственно, у нас между собой договорено. Я просто чтоб поставить в известность. Он дал денег на поездку, просил у вас личного разрешения узнать. Согласны?

Да что ж за человек.

— Ты его любишь, доченька?

— Нет. Не люблю. Мне так тяжело, с работой не получается, без Любки я совсем одна, поговорить не с кем. А Давид при деле, стабильный доход. Знаешь, я, если вы с папой не согласны, все равно совру. Так что лучше соглашайтесь, чтоб по-честному.

— Он же старый. Неужели не найдешь себе пару во всем Израиле?

Молчит.

Надо тебе согласие — на тебе согласие!

Погостила дочка, называется.

После ее отъезда стала наша жизнь потихоньку трескаться в тонких местах. Арон слег и скоро умер. За ним Лия. Мы с Гришей опять разошлись по комнатам. Купили еще один телевизор, чтоб не спорить друг с другом, кому что смотреть.

Распались, будто Советский Союз.

Я, как медик, понимала, что Чернобыль для Гриши даром не проскочит. У него была бумажка ликвидатора, проходил обследования, показатели не слишком.

И вдруг — ухудшение. Перешел на инвалидность. С диагнозом темное дело. Конечно, настоящий диагноз в карточку не писали, тогда запрещали писать такое по государственным интересам. Какая разница.

И вот Гриша сидит дома и мается дурью. Когда временами не болит. Надумал разбирать в кладовках и в подвале барахло после Арона и Лии.

Тряпки, старые одеяла, подушки остерские. На них еще Арончик спал и Ева. Одежда, обувь за не знаю сколько лет.

Банки, бидоны. Относил на помойку. И обнаружил завернутые в мешковину газеты. Стертые, желтые, с каракулями химическим карандашом.

Показывает мне:

— Смотри, за 25-й год. «Остэрська правда». Точно, Соломон писал.

И по краям, на полях, и поверх печатных букв. И в столбик слова и цифры, и просто цифры, и просто слова. Разбирали, разбирали, поняли только, что писал Соломон справа налево ивритскими буквами.

Сидим с Гришей над газетами и гадаем. Может, тут про спрятанные деньги. Хорошо бы теперь Любочке на голову свалились средства. Или еще что финансовое, полезное. Клад. И размечтались, что такой хозяин, как Соломон, что-то спрятал.

Завернули опять, как было, и положили в шкаф.

Деньги на Гришиной книжке на предъявителя — и те, что он заработал, и те, что остались от Аронова дома, — пошли прахом. Осталась только запись. Пересчитали в гривны и обещали когда-нибудь отдать, когда экономика очухается.

Гриша сильно переживал. Надо было машину купить. Или квартиру с доплатой увеличить. Или дачу завести.

А ему хуже и хуже. Ясно, к чему шло.

В 2000-м умер. Как говорится, миллениум.

Люба не приехала из-за недостатка средств.

Я осталась одна. Маме под девяносто. У брата в Киеве жилищные условия со взрослыми внуками. А у меня — пустая квартира. Брат намекнул, а я и сама собиралась.

Привезли маму.

Чтоб мы с ней говорили, я не помню: то она работала, то я замуж вышла и Любочка родилась, то папа болел от последствий войны и она кругом него ходила. Некогда. А тут — говорим и говорим.