Шрифт:
Они оказались лицом к лицу. Все притихли.
— А, Дед Мороз? Красный нос?.. — угрожающе осклабился Мареев. — Ну, а… Снегурка где же? Почему без Снегурки? Не положено…
И, согнув голову, кинулся на пришельца.
Его перехватили цепкие мужские руки, множество рук — вовремя, поскольку Дед Мороз уже занес свой посох.
Мареева увели.
Хозяин дома, технолог Яблоновский, сложил умоляюще руки:
— Вы уж извините, Вадим Петрович! Ведь знаете — с ним бывает. Какая досада. Извините… Вадим Петрович, а может быть, вы — ну, хоть на пять минут! Иначе Маша, жена, завтра будет плакать целый день. Я прошу вас.
— Да. Хорошо, — сказал Дед Мороз. — Но я ненадолго.
Вадим Петрович никак не мог допустить, чтобы его заподозрили в трусости. Чтобы об этом пошли разговоры. И он не желал оставлять поле боя сопернику.
Его посадили за стол на почетное место.
— Дорогие друзья, — сказал Яблоновский, — я предлагаю тост за нашего гостя — Вадима Петровича Юрасова! Мы все глубоко уважаем его за…
— Нет-нет, — перебил хозяина гость. — Ни в коем случае. Я — Дед Мороз.
— Тогда — за Деда Мороза!
— Штрафную ему, штрафную…
Налили штрафную, и Вадим Петрович единым духом осушил посудину. Он был настоящим мужчиной.
— А Снегурка где?.. — ехидно спросил Мареев.
На него зашикали.
Маша Яблоновская, хозяйка дома, подошла к Вадиму Петровичу, коснулась его шубы:
— Может быть, вы снимете это? И шапку… У нас такая жара.
— Нет, ни в коем случае, — сказал Дед Мороз. И объяснил ей на ухо: — Это просто невозможно. Понимаете, тут все… на живую нитку.
Он остался сидеть за столом в своей красной шубе, в белой шапке, в наклеенных усах. Ему было жарко, но он знал, что вытерпит.
Потом разлили шампанское, включили радио и все встали — все, кроме Мареева, который заснул, уронив голову на скатерть.
Сыграли куранты. И в Соснах встретили Новый год по Москве.
— Дорогие друзья! — воскликнул Яблоновский. — Только что…
Но тут зазвенел дверной звонок, Маша побежала в прихожую, а вернулась с Иваном Ивановичем Пападаки. Водитель ждал-ждал, а потом, учуяв неладное, поднялся на четвертый этаж — выяснить, в чем же дело. На лице его отразилось крайнее удивление, когда он увидел своего пассажира за праздничным столом: Дед Мороз кушал соленый огурец.
— Здравствуйте. С Новый годом, — сказал он чуть оторопело. — Вадим Петрович, а…
— Езжайте домой, — махнул рукой Дед Мороз. — Отдыхайте. Уже слишком поздно. Мешок здесь, со мной.
Иван Иванович Пападаки удалился.
— Друзья! — продолжил с воодушевлением Яблоновский. — Только что наступил семидесятый год. Се-ми-деся-тый. Отныне мы — люди семидесятых годов…
— Прошу прощения, — перебил Дед Мороз, утерев рот салфеткой. — Это очень распространенное заблуждение. Семидесятый год отнюдь не открывает семидесятые, а замыкает шестидесятые годы. Это — последний год шестого десятка.
— Но почему? — удивился и, кажется, даже обиделся Яблоновский. — Ведь семьдесят — это семьдесят?
— Вот именно. Такую же ошибку допустили, посчитав девятисотый год началом двадцатого века. А, между тем, он всегда лишь замыкал девятнадцатый. Поспешили радоваться… Давайте считать на пальцах… — Дед Мороз усмехнулся и растопырил пальцы: — Если иметь в виду условный отсчет лет от рождества Христова, то первый год будет первым в десятке, а десятый — замыкающим…
— Снегурка где? — спросил Мареев, оторвав от скатерти голову.
Солнечным январским утром город спал беспробудным сном. На улицах были только дети. Они вышли пораньше, обрадовавшись яркой погоде, и катались на санках, на лыжах, на коньках. Некоторые из них баловались, валялись в снегу, грызли сосульки — но их никто не унимал. Потому что на улицах города в этот час невозможно было встретить взрослого человека. Даже казалось, что в городе вообще нет взрослых людей, что тут живут одни лишь дети. Такой удивительный город.
Но именно в этот утренний час, рассказывали потом, на катке близ Юбилейной улицы появился Дед Мороз в красной шубе и белой шапке, с бородой и усами. Он встал под огромной елью, что была посредине катка, встряхнул свой мешок и начал раздавать гостинцы детям — всем, любому, кто подойдет. Кому достался мандарин, кому конфета, а кому и пряник.
Угарный газ
— Беда… какая беда…
Зотов провел ладонью по глазам, будто бы силясь стереть с них то, что было столь же очевидным, сколь непоправимым.
Нет, ничего не стерлось.
Было утро. Был его кабинет. У стола сидел в кресле председатель шахткома Легошин, а в другом кресле — капитан Воронец, начальник поселковой милиции.
И было это страшное известие: несколько часов назад обнаружены трупы главного механика шахты «Дальняя» Карасева и нормировщицы Дорониной. Найдены в автомашине Карасева, стоявшей в его же собственном жестяном гараже.