А еще Илья был типичной совой, работать любил больше по ночам, поэтому Дмитрий, глянув на часы, все-таки набрал его номер.

– Илюша, у меня к тебе большая просьба.

– Очень большая?

– Ну, очень. Мне нужно, чтобы завтра к десяти ты приехал ко мне на службу. Подожди, знаю, что занят и все такое, но потому она и большая, Илья, что все надо бросить и приехать. Я буду допрашивать одну женщину и хочу это сделать в твоем присутствии.

– В чем она подозревается?

– В убийстве. Вернее сказать, она одна из подозреваемых.

– Но ты же можешь направить ее обследоваться на вменяемость или что там тебя интересует.

– Во-первых, не могу – это делается после предъявления обвинения, а мне пока предъявить, в общем, нечего. Кроме того, Илья, тебе будет самому интересно, ты не пожалеешь. Помнишь, ты рассказывал о японском психиатре…

– Ясунари Кавабата.

– Что?

– Ясунари Кавабата зовут этого психиатра. Давай дальше.

– Он утверждал, что дети, которые чувствуют себя несчастными, предпочитают рисовать черными и желтыми карандашами. Она известная талантливая художница, но рисует только двумя красками: желтой и черной. Погоди, не перебивай. Кроме того, она такая женщина… Больше, чем красивая. Сколько лет? Завтра на допросе узнаем, думаю, сорок есть, хотя выглядит сногсшибательно и без всякой косметики.

– Считай, что последний аргумент – «больше, чем красивая» меня убедил. Но я же не смогу дать тебе официального заключения.

– Оно и не нужно. Мне самому бы понять, разобраться. Поможешь? Ну спасибо, ты не пожалеешь, вот увидишь. До завтра!

Утром, придя на работу, Дмитрий первым делом поговорил с Колей Артемовым. Тот, как и обещал, сделал соскоб с пола в коридоре мастерской художника и отдал в лабораторию. Капитан попросил:

– В десять часов ко мне придет женщина, я буду допрашивать ее в своем кабинете. Там же будет сидеть мой друг психиатр. Так вот, через двадцать минут после того, как они придут, позвони и скажи, что меня срочно вызывают на происшествие. Впрочем, говори что хочешь, хоть песенку пой, главное, что я отвечу…

Илья пришел пораньше, запыхался, поднимаясь по лестнице – где-то килограмм двадцать лишнего веса в нем было. Зато лицо гладкое, розовое, без единой морщинки. Если бы не ранняя лысина, вряд ли ему кто-то дал бы больше сорока. От всего облика доктора веяло радушием доброго дядюшки, лишь глаза за толстыми стеклами очков глядели умно и цепко. Дмитрий усадил его за стол, разложил перед ним какие-то папки и бумаги. Через несколько минут появилась Лидия. Поздоровалась, остановилась в нерешительности у порога. Дмитрий предложил ей раздеться. Она сняла черный кожаный плащ и осталась в том же платье, в котором стояла и курила в тамбуре вагона, и капитан подумал, что был прав: она уехала из Питера наспех, не прихватив необходимых вещей. Волосы были забраны под заколку, шея, божественная шейка, которую, кажется, называют лилейной, плавно переходила в линию плеч. Одно из них, прикрытое лишь тонкой бретелькой, видимо, смущало Лидию, и она склонила голову набок, словно стараясь заслонить его от взглядов мужчин. Из-под темных ресниц тихим светом мерцали зеленые глаза. Илья Валентинович вздохнул, как всхлипнул. Дмитрий довольно усмехнулся и приступил к допросу, начав, как всегда, с анкетных данных.

Через двадцать минут раздался звонок.

– Ну? – спросил Коля Артемов, – как там у тебя?

– Слушаю, товарищ полковник! – отрапортовал Дмитрий. – Что, прямо сейчас? Ах, как неудачно. Да я человека пригласил на десять. Все, все, есть отставить разговоры. Выезжаю немедленно.

Встал, развел руками:

– С начальством не поспоришь. Выезжаю на происшествие. Что-то серьезное. Так что будьте добры, коллега, – обратился он к доктору, – побеседуйте тут вместо меня.

– То есть как это я? Один? – Илья Валентинович с изумлением посмотрел на капитана.

– Что ж поделать… Я знаю, у вас своих дел по горло. Но в другой раз я выручу. На том и держимся.

Прихватив папку, Дмитрий ушел в соседний кабинет, к Коле Артемову.

– Ну все, спасибо, – сказал он. – Пусть там док с ней пообщается, я пока у тебя посижу, с писаниной разделаюсь. Отчет за квартал никак не кончу с этой беготней. К двум часам нам с тобой, Коля, на похороны. Заедем за девочкой, что видела «дядю, который следит за художником». Я с ее мамой договорился, она тоже с нами поедет. Чем черт не шутит.

Через час позвонил на свой телефон, и когда доктор после долгих гудков все-таки взял трубку, сказал:

– Валентиныч! Я еще на выезде, постараюсь скоро вернуться. Ты как там, продержишься?

– Да-да, – как-то уж очень поспешно ответил Илья Валентинович. – Вы можете не торопиться.

Дмитрий просидел у Коли еще час, а когда пришел, доктор заявил, что они недоговорили.

– Ничего, договорите в другой раз, а сейчас у нас есть более срочные дела.

Он подписал Лидии пропуск, а доктор протянул ей свою визитку:

– Звоните мне в любое время, я буду ждать.

– Ну, Илья, докладывай.

Дмитрий сел за стол, но доктору не сиделось, он ходил по кабинету. Капитан редко видел его таким взволнованным.

– Дима, – сказал он, – Оскольникова никогда никого не убивала и в принципе не могла убить.

– Но крыша-то у нее, значит, едет?

– Ну как тебе сказать… Есть немного. Так называемое пограничное состояние. Знаешь, все они, эти кукушкины дети, детдомовцы, со своими комплексами. Человеку любовь необходима с самого рождения. А у нее этой любви не было. Жестокая бабка обвинила ее в смерти дочери. Произошли еще две трагические случайности, которые она тоже отнесла на свой счет. Дима, я ее вылечу и… женюсь на ней.