– Вот, говорят, в селе Петровках, Каширского уезда, есть праздное, дьячковское… со взятием…

– А то, мне сказывали в консистории, в Зашивалове есть место – во двор… приход богатый… пять помещиков… один, кажись, граф какой-то…

Вошла хозяйка.

– Кто это на лежанке?

Философ молчал, а за него отвечали:

– Егор Антоныч.

– Орлов! – сказала хозяйка, – что ж, когда ты муку доставишь?

– В воскресенье, Марья Ивановна, схожу к дяде.

– Что, отдушник-то закрыли, что ль? – спросила хозяйка, щупая рукой выше своей головы.

В это время отворилась дверь, кто-то вошел и тихо спросил:

– Старшой дома?

Все замолкли.

– Суб-инспектор, суб-инспектор… – по всей квартире раздался шепот, и с печи и с кроватей посыпал народ.

– Зажгите огонь, бегите за старшим…

Зажгли свечу; пред суб-инспектором стояло человек десять учеников с заспанными лицами; один Пречистенский, с приглаженной головой, смело смотрел в глаза суб-инспектору, от которого исключенные, в одних жилетках, и философ, застегивавший сюртук, жались по углам.

– Где старшой и Детищев? – спросил суб-инспектор, садясь на табурет и опираясь на палку.

– Отлучились для свидания с родственниками.

– Скажите им, что если они не перестанут ходить по трактирам, то я донесу на них отцу ректору, – объявил суб-инспектор и отнесся к философу: – Ты, Семенов, вчера, кажется, не был на моей лекции герменевтики? [1]

– Болен был, Николай Иваныч…

– Ты почти вовсе не учишься да к тому же имеешь грубый нрав… Мне жаловались, что ты на днях разграбил черепенники в харчевне и вывихнул руку хозяйке…

Хозяйка начала пробираться сквозь толпу, чтобы засвидетельствовать действительность происшествия, но суб-инспектор продолжал:

– Старайся о смягчении своего характера… чтобы вышла из тебя эта дурь… Ну, что же, вы еще не определились? – спросил он у исключенных.

– Нет-с… мы подали прошения…

– Какая у вас завтра лекция? – спросил суб-инспектор Пречистенского.

– Древняя история.

– Ты приготовился?

– Приготовился-с, – покраснев, отвечал Пречистенский.

– Скажи мне: долго ли царствовал в Греции Батт Хромой?

Пречистенский, прищурив один глаз, взглянул на потолок и отвечал:

– От пятьсот пятидесятого – пятьсот двадцать шестого года до рождества Христова.

– Хорошо! А какой царь предлагал матери племянников Сципиона Африканского разделить с ним трон, и она отказалась?

– Птолемей Шестой.

– Весьма хорошо! Старайся… Ну, проводите меня кто-нибудь до другой квартиры, – заключил суб-инспектор, поднимаясь.

Пречистенский оделся в тулуп с калмыцким воротником и повел его из комнаты.

– Посвятите! свечку, свечку! – заговорил народ.

Оба исключенные подняли свечу до самого потолка. Как только суб-инспектор скрылся, семинаристы всходились по комнате и заговорили:

– А пожалуй, заправду донесет на старшого… ведь каждый день в трактире… инспектор уж знает, что он проиграл в бильярд общественную крупу…

– Что это суб-инспектор на вас напал? – спросили Семенова исключенные.

– Пусть его! – ложась на лежанку, проговорил философ, – много нуждаюсь я! По мне, хоть завтра в дьячки…

Исключенные отправились на полати.

Минут через десять пришел Пречистенский с розовыми щеками от мороза; он сел за стол и принялся списывать лекции профессора под заглавием: «Убеждения оратора на сердце». Вокруг него учили уроки мальчики, зажав свои уши.

Декалов сидел без книги и посматривал на товарища, Орлова, который, облокотившись на греческую грамматику, ел лепешку; он ждал, пока Орлов наестся, вытвердит урок и позволит ему поучиться по его грамматике: но Орлов, поглядывая по сторонам, внутренно радовался, что Декалова завтра ожидает гибкая лоза…

– Пречистенский! – крикнул с лежанки философ, – нет ли у тебя до завтра гривенника?

– Право, Егор Антоныч, нету: нынче отцу послал письмо…

– Орлов! – говорил Декалов, – одолжи хоть катехизиса…

Орлов помолчал и сказал:

– Я его в сундук запер…

На полатях исключенные пели: «Како не дивимся…»

Философ сошел с своего ложа, сел на скамью у стола и мрачно спросил мальчиков:

– Приготовили уроки?

– Нет, Егор Антоныч.

– Что же вы делали, пришедши из училища? Декалов! читай из катихизиса…