Абрамъ жилъ въ большомъ, старомъ, наполовину развалившемся дом, заброшенномъ вглубь длиннаго и узкаго двора. Въ дом было еще нсколько квартиръ, но за ветхостью и разоренностью он давно сдлались необитаемыми, и Абрамъ жилъ здсь одинъ. Онъ занималъ ту часть строенія, въ которой сохранились еще потолки и окна, и считалось, что онъ охраняетъ домъ и мшаетъ сосдямъ растащить его бренные остатки въ конецъ.

Когда Абрамъ вошелъ въ домъ, Розочки въ спальн не было. Хана сидла, какъ и вчера, какъ и весь послдній мсяцъ, неподвижная, уродливо-огромная и страшная, и глаза ея были мутны, какъ вода въ стакан, на дн котораго остается немного молока. За послднюю ночь ей стало значительно хуже: лицо налилось полне, черты безобразно раздулись, щеки сдлались круглыми и полупрозрачными, какъ пузыри, образующіеся отъ ожога. Казалось, тронь щеку булавкой, и брызнетъ широкая, упругая струя… Что-то безконечно жуткое наввала эта застывшая масса, что-то нездшнее, таинственное было въ искаженіи человческихъ формъ. Даже не издвательствомъ было оно, не мстительнымъ глумленіемъ остервенлаго врага. Здсь было что-то дикое, несообразное, противоестественное, что-то неподававшееся усиліямъ пониманія, и въ пыль разбивавшее все наиболе несомннное, самую правду… И при вид Ханы уже нельзя было не врить въ сказку, въ дикіе сны, въ дла кащеевъ и злобныхъ вдьмъ…

— Чего ты пришелъ?

И голосъ былъ чудовищный, — тонкій, сплющенный, хриплый.

— Чего ты пришелъ?.. Осень, торговля идетъ бойко, и надо сидть въ лавк…

Абрамъ успокоилъ жену, сказавъ, что сейчасъ уйдетъ.

— Розочка, дай мн напиться, — попросила Хана. И ворчливо продолжала:- новыя моды вовсе! Расхаживаетъ!.. А торговать кто будетъ?.. Покупатель за тобой побжитъ?.. Подождешь, пока побжитъ… Розочка, пить!..

Но раньше, чмъ двочка успла подать матери прописанную Пасхаловымъ подслащенную настойку изъ дигиталиса, больная уже впала въ дремоту.

Абрамъ прислъ противъ жены, на сундучк, и печальными, тревожными глазами уставился на больную. Плоскія, большія уши его были блдны, какъ тсто, блдно было и лицо и губы, и губы слегка дрожали.

Такъ еще недавно человкъ этотъ чувствовалъ себя отлично, почти счастливымъ, и у Бога своего просилъ только одного — здоровья для жены. И казалось, что и этой мольб внимаетъ Всеблагій, и что Хана поправляется. Абрамъ подсаживался тогда къ жен, и съ ней вмст начиналъ радостно мечтать о будущемъ.

— Теперь, Хана, Богъ за насъ, — говорилъ онъ. — Онъ хочетъ намъ помочь, ты видишь сама.

— Да будеть благословенно Его святое имя, — со вздохомъ благодарности отвчала Хана.

— И вотъ я знаю, что ты скоро совсмъ выздоровешь… Легче пьянаго поставить на ноги, чмъ бднаго, а мы, однако, вотъ поднялись… И Розочка теперь ужъ непремнно будетъ человкъ!

На комод, покрытомъ вязаной гарусной скатертью, подъ фотографической карточкой Мосейки, сверкаютъ золотые обрзы наградныхъ книгъ Розочки; надъ Мосейкой — въ золоченой рамочк, за стекломъ, ея послдній похвальный листъ. Въ углу, подъ стуломъ, стоятъ ея новыя ботинки, желтыя, на пуговицахъ, и на стул лежитъ зеленая, новая же форма… Абрамъ смотритъ на все это, и сердце его переполняется умиленіемъ и гордостью… Возбужденный, онъ мечтаетъ.

— Ты думаешь, простымъ докторомъ будетъ Розочка?.. Ого! Знаменитымъ докторомъ. Лучше всхъ профессоровъ!.. Будетъ жить въ Одесс, на самой главной улиц… а то, такъ даже въ Петербург… Думаешь, испугается Петербурга? Нисколичко… И не безпокойся, она не будетъ, какъ наши собаки — Бернфельдъ и Степаненко, которые бднаго человка и не допускаютъ до себя… Всхъ лчи, вс одинаковы! — бдный, богатый, все равно… У богатаго — сто рублей за визитъ, двсти бери!.. Богатый можетъ!.. Богатый все можетъ! Богатая дама можетъ себ позволить и два раза въ году рожать… Съ богатаго дери… А бдный… Ахъ, Хана! Если бы ты только могла понять, какая голова у нашей двочки!

— «Герои Греціи», — задумчиво, тихо протягиваетъ Хана.

— А еще бы! — глаза Абрама длаются суровыми, вызывающими. — А то какъ же иначе?.. Если кто учится просто хорошо, — когда на пять, когда на четыре, — ну, такъ ему даются какія-нибудь басни, или тамъ стихотвореніе, Лермонтова, Пушкина… А когда Розочка иметъ всегда круглое пять съ плюсомъ, то ей таки и награда серьезная слдуется…

Абрамъ вспомнилъ теперь о серьезной наград, о «Героихъ Греціи», — и сердце его такъ и заколотилось…

Неужели?..

И эту книгу… и ее… и ее тоже…

Абрамъ вскочилъ, съ минуту постоялъ въ неподвижности, и выраженіе глубокаго изумленія было на его блдномъ, какъ бы вдругъ окаменвшемъ лиц… Потомъ легла на лицо гримаса, и стало похоже, будто испытываетъ человкъ этотъ жестокую тошноту… Ноги не держали Абрама, и онъ грузно опустился на сундукъ.

Черезъ нсколько минутъ, набравшись силъ, онъ съ болзненной, жалкой улыбкой, вполголоса, сказалъ дочери:

— Я знаю?.. Это таки глупо… конечно… И человкъ всегда длаетъ глупости… всю жизнь…

— Что такое, папаша?

Абрамъ, пораженный, молчалъ. Нтъ другихъ мыслей у двочки, кром черныхъ мыслей. Нтъ другихъ чувствъ въ ея сердц, кром страха и тоски. А она стоитъ передъ нимъ спокойная, ясная, — и точно золотые лучи легли вокругъ ея чистаго лба…

Какъ можетъ она?.. И отчего нтъ у него этой силы? Вс радости жизни онъ отдалъ бы за то, чтобы выглядть теперь спокойнымъ, беззаботнымъ, чтобы улыбнуться, чтобы найти для двочки хоть одно утшающее слово… Но нтъ его, этого слова, его нтъ, — ни въ душ, ни на язык нту его, и полный страха, полный трепета, онъ бормочетъ: