– Неизвестно, кто прячется под маской? – тихо спросила Колетт у мужа. Она старалась скрыть, что взволнована, только это ей нелегко давалось. Граф кивнул.

– Известно лишь, что Идальго – человек происхождения благородного, он знает всех при дворе Наварры, и при встрече может обратиться по имени, как ко мне и Кассиану. Мы уже встречались с ним, и тогда он знал, кто мы. Он – один из нас, и многие уже давно отчаялись разгадать эту загадку. – Ренар скупо улыбнулся. – По мне, так пусть загадкой и остается. Кое-кто при французском дворе жаждет крови Идальго, чьих-то политических противников он уберег от верной гибели, кому-то расстроил тонкую игру интриг… Пускай скрывает лицо под маской, мне это безразлично, пока он делает свое дело, какие бы мотивы ни двигали им. – И, повернувшись к Колетт, спросил: – Вас удивляет, что я защищаю его, моя дорогая? Однако мой друг – Генрих Наваррский, гугенот. И я предпочту, чтобы жил Идальго, который спасает его единоверцев, и отправились к праотцам те, кто разжигает бессмысленную, кровавую вражду.

Колетт ничего не ответила, лишь наклонила голову. Вряд ли удалось бы сейчас объяснить мужу, что испытывает его верная супруга. Встреча с Идальго, о существовании которого Колетт четверть часа назад даже не подозревала, смутила и взволновала ее. В уже устоявшейся жизни, подчиненной судьбе, словно открылось окно в иной мир – тот, о котором Колетт раньше лишь читала.

Ей показалось, будто сейчас на несколько мгновений она увидела… того самого Тристана.

Идальго, несомненно, приносил людям пользу – во всяком случае, семье де Грамон он невольно помог. Баронесса де Левейе, несказанно обрадованная тем, что ей удалось увидеть легендарную личность, сразу же мило распрощалась со спасителями и отбыла в предложенной карете домой. Колетт подозревала, что в ближайшие же несколько часов вся округа будет оповещена о чрезвычайном событии.

Кассиан не торопился уезжать. Он прошел следом за графом и его женой в гостиную, где слуги приготовили напитки и закуски хозяевам, совершившим долгую поездку, и без обиняков заявил:

– Ладно, старая сплетница уехала. Что он сказал тебе?

Ренар опустился в кресло и вытянул ноги. Колетт устроилась на краешке дивана. Ей смертельно хотелось подняться наверх и избавиться от тяжелого платья, однако любопытство и неугасающее волнение победило.

– Он ведь знает, что я дружу с принцем, – задумчиво произнес Ренар. – Он просил предостеречь Генриха. Утверждает, что Париж вовсе не так спокоен, как кажется издалека. И просит опасаться французской королевы. Медичи! – выговорил он с непередаваемым выражением. – Иногда пожалеешь, что состоишь с ними в родстве!

После подробного изучения родословной своей новой семьи Колетт знала, что некий кардинал Габриэль Грамон, родственник отца Ренара, был дядей Екатерины Медичи, бесспорной нынешней властительницы французского престола. Что бы там ни говорили, именно она стояла за сетью интриг, давно опутавшей Францию и дотянувшейся до Наваррского королевства.

– Он полагает, что назревает смута, – уточнил Ренар.

– Он не знает, увы. Однако намерен выполнить свой долг и просит принца вести себя осмотрительно.

– Даже его высочество не знает, кто такой Идальго? – не удержалась Колетт. Ренар покачал головой.

– Мне кажется, что нет. Этот человек тщательно охраняет свой секрет, и хотя он действует не один, его друзья тоже хранят молчание. Бог знает, сколько народу вовлечено в этот маленький conspiraciуn mesiбnico [11] .

Иногда в графе де Грамоне резко проступали его испанские черты, доставшиеся от матери, наполовину испанки.

– Впрочем, Генрих сам будет решать, что делать с этим предостережением, – подвел итог Ренар. – А сейчас я смертельно устал и хочу отдохнуть. И вам, моя дорогая, тоже требуется отдых. Ступайте, ступайте.

Кассиан не сделал ни шагу к двери, из чего следовало, что он собирается ненадолго задержаться, – у мужчин тайны от женщин, и пускай. Колетт поднялась, попрощалась с бароном и вышла.

Она долго блаженствовала в ванне с душистыми травами, которую подготовила верная Серафина, затем переоделась в более легкое платье – день еще только клонился к закату, хотя казалось, будто прошло много времени. Встреча с Идальго отодвинулась и сейчас представлялась резче и ярче, чем была на самом деле.

Остановившись у окна в своей спальне, Колетт думала о нем.

Только она решила, что мадам Ромей, добрая, любимая наставница, была права – жизнь совершенно не походит на легенды, и в ней нет места смелым мечтам, запертым в обложки книг! – как из жаркого марева возникает человек, опровергающий все законы. Человек, о котором еще утром она ничего не знала – а оказывается, лишь потому, что его здесь знают все, и он – явление настолько привычное, что и упоминать не стоит!

Колетт казалось, будто она непоправимо что-то упустила.

Она упустила свой шанс стать любимой и любить в ответ, когда Ноэль, улыбаясь, повел ее к дверям церкви. Она упустила веру в то, что все может быть иначе, и смирилась с предложенным. Больше всего на свете Колетт хотела любви – любви человека необычного, каким казался ей Ноэль, человека страстного во всем, – и как бы она ни старалась смириться со своей участью, ее душа жаждала другого.

«Почему бы мне не полюбить собственного мужа? – подумала Колетт с горечью, глядя, как во дворе замка дюжие работники колют дрова, изводя на них спиленную поутру в саду засохшую яблоню. Треск разлетающихся полешек был слышен издалека. – Почему бы не узнать его, не сотворить в себе это прекрасное чувство? Вряд ли это труднее, чем вырастить розы. И тогда я перестану жалеть о том, чему не бывать никогда».