Да.

Но это еще не великое дело. Если же слово коснулось сердца, за сие хвалю.

Но что же? Разве нет у меня очистительной купели?

Есть. Но рассуди.

О чем же должно рассудить?

Она очищает грехопадения, но не всегда очищает и нравы.

Когда же может очищать и нравы?

В том одном случае, если предочистишь их несколько.

Понимаю.

Нужен страх, чтобы не грешить впредь, а то, что многое прощено, еще не достоинство.

Почему же это? Объясни мне.

Опасно, чтобы не потребовалось вторичное очищение.

Что же это за очищение? Растолкуй.

Очищение посредством долговременных слез и измождения плоти.

Не желал бы я иметь в нем нужды.

Да! Страшно потерять дар более удобный.

Это — Божии скрижали.

Точно, Божии; но ты напиши на скрижалях своего сердца. Хочешь ли знать, что и в этом видна брань завистника, который завидует твоим успехам?

Очень одолжишь, сказав о сем. Ибо много терплю браней от врага.

Слушай.

Говори.

Не без слез выслушивал я, когда ты говорил.

Что такое? Не отопрусь, если говорил.

Ты говаривал: если вымолвлю какое–нибудь слово, но не подтвержу его клятвой, то стыжусь своих речей, как чего–то неполного.

Никакого нет сомнения, что говаривал так.

И чего не достает, сам ты дополнишь к речи. Это есть клятва — худое дополнение. Подлинно, страшный пламень!

Но Платон делает вот что. Чтобы не поклясться каким–нибудь богом, из благоговения…

Очень знаю, что скажешь. Был какой–то явор, им одним он клялся, но и тем не прямо. Хотя знал, чем клянется, однако же не присовокуплял: клянусь таким–то явором. Что же это такое? Какая–то тень клятвы, безыменное указание, клятва и вместе не клятва. Так мудрецы клялись еще чужим гением. А это не что иное значит, как чем–нибудь да поклясться. Но вот чем покончим наш разговор.

Так скоро грозишь оставить меня, не удовлетворив моей жажде.

Если клятва кажется тебе еще чем–то маловажным, не хвалю сего. А если почитаешь ее такой, какова она действительно, то есть делом весьма ужасным, то отважусь на острое слово и буду заклинать тебя самой клятвой, бегать клятвы.

Победа на твоей стороне.

О, если это действительно так, прославлю за сие Тебя, Христе мой, чудодействующего и ныне, как чудодействовал Ты прежде! Тогда все мы единогласно воскликнем: аминь, да будет!

Ж. Д. и М. Не рассудишь ли нас, чужеземец?

С. О чем дело?

Ж. Д. и М. Две жизни спорят между собой.

С. Какие же это жизни? И о чем у них спор?

Ж. Д. и М. Жизнь мирская и жизнь духовная. А спорим о том, которая из нас лучше и должна быть избрана мудрой.

С. Не легко, правда, дать суд, однако же выслушать должно.

Ж. М. Родившись от мира, я знаю и люблю мирское. А в том и благочестие, чтобы уважать отеческий закон.

Ж. Д. Родившись от Бога, я знаю и чту Бога. А то и благочестиво, чтобы знать совершенное богопочтение. И если для тебя всего дороже худое, то не справедливее ли будет почитать мне драгоценным лучшее?

Ж. М. У меня матерь — плоть; я тесно сопряжена с телом и желаю одного — восполнения отторженной плоти.

Ж. Д. У меня отец — Бог; я сопряглась с Богом и желаю одного — подражания Образу, от Которого проистекла.

Ж. М. Но скажи: как существовал бы человеческий род, если бы не пришло на помощь плотское супружество, удерживаемое в должных пределах и Божиим законом, и природой?

Ж. Д. Хотя закон и таков, однако же мне должно теперь, отрешившись, поспешать к другой жизни, которая лучше настоящей и свободна от уз и тления.

Ж. М. Почему же жизнь девственная появилась так недавно?

Ж. Д. Она была и в древности, но под покровом; просияла же ныне после того, как Божией Матерью явилась Дева. Ибо ныне и ветхий закон уступил место новому, буква потеряла силу, господствует же Дух.

Ж. М. Но без супружеской жизни мог ли быть какой постриженник или какой праведник?

Ж. Д. Ты очень забавна, когда хочешь уверить, что плоти вступают в союз для произведения на свет добрых. Добрыми или худыми образует время. А кто сеет, тот не иное что делает, как уступает только наглым требованиям плоти. Но смешно думать о себе в страсти, что содействуешь Божией воле.