Борсина тяжело дышала, на лбу у нее выступили крупные капли пота, она пыталась неверными пальцами расстегнуть ворот, чтобы вдохнуть побольше воздуха. Под глазами у нее вдруг залегли тени, да такие тяжелые, словно были нарисованы черникой.

– Что делать, командир? – спросил Раздвигин.

– Беги за водой.

– У меня фляжки нет, выезжали в спешке, и никто не догадался…

О чем никто не догадался, Раздвигин пояснить не успел. Рыжов на него почти рявкнул:

– Платок намочи.

Потом он помог Борсиной расстегнуть ворот, и стал легонько, как его учила мама, растирать ей виски от головной боли. Вроде бы ничего не было в этом жесте особенного, но когда Раздвигин принес мокрый свой платок, чистый и даже приятный, гладкий на ощупь, когда грудь и щеки Борсиной смочили этим платком, она открыла глаза. Они были глубокими, прямо бездонными, и в них читалась такая мука, такая боль… Рыжов нахмурился. Он не верил раньше, что кто-либо, да еще по прошествию нескольких дней, может на месте какого-то ужасного события так чувствовать боль другого человека, но вот ведь – видел своими глазами. И никаких объяснений ему для этого не требовалось.

– Может, ее к ручью перенести? – спросил Раздвигин. – Тут он течет, шагов шестьдесят, может, сто, не дальше.

Рыжов посмотрел на него, все еще хмурый.

– Ты как его нашел, ручей этот?

– Я всегда воду хорошо определяю. А тут и недалеко…

Борсина своими немигающими, застывшими глазами нашла лица склонившихся над ней людей, всмотрелась в Раздвигина и проговорила серыми, как пепел, губами:

– Большое зло тут… И что-то темное, без дна.

Она вздохнула. Попробовала дышать ровно, сначала ей это плохо удавалось, но спустя некоторое время у нее получилось. Рыжов, памятуя прежние эффекты Борсиной, которые она устраивала под Чанами, спрсил ее:

– Ты можешь это… зло, или того, кто с ним связан, вызвать? Как раньше делала?

– Нельзя на него охотится, – отозвалась Борсина слабо. – Да и не придет он.

– Он?.. – переспросил Раздвигин. – Ты можешь его описать? Как он выглядит?

– Не знаю, никогда не видела ничего подобного прежде. – Хотя она была еще слаба, но попробовала подняться на ноги. – Отвезите меня… Хотя бы в Нехватки.

Назад поехали сложно. Хоть и недалеко отъехали от хутора, но возвращались поболе часа, не меньше, как определил Рыжов по солнцу. Да и Борсина была слаба, то и дело приходилось переводить коней на совсем уж тихий шаг, чтобы она не вывалилась из телеги. Колядник даже сказал, что нужно бы барышню в тарантас какой-нибудь реквизированный… И впрямь, подумал Рыжов, ведь есть же у них в Урюпинске что-нибудь получше телег?

Когда вернулись в Нехватки, их ожидал сюрприз. У одного из домов, самого, впрочем, большого и богатого на вид, стояло две телеги, которые показались Рыжову знакомыми. Из них кто-то деловито переносил груз в сарачик. Колядник почти прыгнул на своем коне к этим телегам, и еще издалека закричал:

– Дед!.. Ратуй, ты как тут оказался?

Мужик, который пер в свой сарайчик немалые тюки с чем-то мягким, обернулся. Это на самом деле оказался Ратуй.

– Так предсовета вернулся и выпустил меня. Что же мне там-то сидеть?

Рыжов тоже подъехал, спешился, и сказал, почти равнодушно:

– Тогда покорми-ка нас, дед. И дай предохнуть.

Потом молча, слегка придавленные увиденным, умылись, пропустив Борсину в первую очередь, сели за сто. Хозяйка Ратуя, нестарая еще и очень шустрая женщина, поставила на стол быструю окрошку, нарубленную из лука, какого-то чуть прелого мясца, вареных яиц и вареной картошки. Квас, на котором все это оказалось замешано, был выше похвал, Рыжов, хоть и ел эту мешанину, попросил кружку и выпил квасу уже отдельно, и с большим удовольствием. Квасок, или как называли его местные, взвар был кисленьким, с примесью мяты и какой-то другой травы.

Толком не доели еще, как Раздвигин заговорил, начиная обсуждение:

– Я все думаю, как его выманить?

– Кого? – не понял Колядник.

– Того, кто печень у людей жрет, – пояснил Рыжов.

– Да как же его выманить? Он тут, почитай, все знает, и всех знает.

Сам Колядник, видимо, был не очень в курсе тех возможностей, которые Борсина уже разок доказала. Пришлось Раздвигину его просветить. Самохина тоже выслушала все пояснения с вниманием. Лишь потом спросила, уже облизывая свою деревятнную, деревенскую ложку.

– И кто это может быть? Вот в чем, мне кажется, главный вопрос.

– Как кто, зверь… – неопределенно пожал плечами Колядник.

– Нет, не зверь. Местные зверей не боятся, – встрял в разговор дед Ратуй.

– Да ну?.. А кого вы боитесь? – напористо, похоже, как всегда он разговаривал, спросил Колядник. – Пересыпу, к примеру, тоже не боитесь? Может, потому, что он с вами заодно? Или вы с ним?..

– Его тоже… не очень, – дед то ли не понимал, то ли был так умен, что, наоборот, все понимал, но Колядника тихоньку дразнил.