Только теперь мне стала понятна симпатия, возникшая между этими двумя такими непохожими друг на друга… людьми.

– Ты сказал «давно», - гаремную тему, вероятно, наиболее болезненную, я решил пропустить мимо ушей – «Давно» это сколько?

– Лет… сто назад. Или двести?
– Тур слегка пожал плечами. В его голове хранилось множество фактов и анекдотов из истории всех стран света, но с числами и датами он так и не смог подружиться.

Я только ахнул:

– Это ж столько лет нашему птенчику?!

Гамаюн, до того изображавший молчаливое презрение, тихо и ехидно захихикал. Я только качал головой, пытаясь понять, решили ли они меня разыграть, или для «магической расы» нет невозможного.

– И все же? – раз уж у нас сегодня ночь «приятных» откровений, надо идти до конца!

– Я все равно не могу сказать точно, - Гамаюн снова задумчиво водил прутиком над костром. – Пока не проявилась наследственная память, я плохо соображал, что есть время и зачем оно придумано. Трудно объяснить, но это была… странная жизнь в странном месте. Но я был там, сколько себя помнил, поэтому считал, что только так и можно жить.

– Ужасно! – прошептал Тур.

– Н-нет… Не могу сказать, что это было тогда так уж ужасно. Со мной были другие мальчики, мы вместе гуляли, играли. Нас... обучали. Разному… - он помотал головой. – Я тогда даже не думал о том, что как-то отличаюсь от других. А остальной мир – от того, что я видел каждый день. Только когда я все «вспомнил», понял, кто я такой, и что со мной сделали… Я не хотел больше оставаться там. Я был… зол. И я… ушел.

Он цедил слова, как будто хотел и прервать это тяжкое признание, и избавиться, наконец, от груза воспоминаний, так долго остававшихся под спудом, давившим с каждым днем все сильнее.

– Уже потом я решил сосчитать, сверялся с летописями. Там, конечно, все либо сильно преувеличено, либо вовсе неправда, но, думаю, когда память проснулась, мне было около ста ваших, человеческих лет.

– А потом? – мы оба слушали затаив дыхание, боясь спугнуть это его неожиданное откровение.

– Я вышел в мир. В люди, можно сказать, - пожал плечами Гамаюн.
– Не понимая даже, что это такое, этот мир. И что мне делать в нем… - он усмехнулся своим воспоминаниям, но как-то невесело. – Я, например, не знал, что есть такая штука, как женщина. В… том месте, где я жил, женщин не было – только такие же как я, мальчики и юноши, и несколько стражей-евнухов. И хозяева. Странно было обнаружить, что весь мой мир на самом деле – несколько комнат, за стеной от которых есть что-то невероятное, абсолютно другое. Где можно никому не принадлежать, не выполнять ничьих капризов – так, по крайней мере, я думал сначала. А потом оказалось, чтобы выжить, все равно надо кому-то принадлежать…

Я невольно хмыкнул этому мальчишескому открытию, высказанному так упрощенно, но от этого не менее горького. Тур начал приподыматься, пытаясь выразить какой-то протест, но Гамаюн лишь качнул отрицательно головой:

– Плюс в том, что здесь, по крайней мере, я могу сам выбрать себе хозяина, - я лишь еще раз хмыкнул, а Тур опустился обратно, упрямо поджав губы. – Я научился прятаться. Потом – и маскироваться. Помять предков подсказывала мне заклинания и средства, чтобы скрыть свою непохожесть, но больше, чем иное происхождение, меня выдавала моя неприспособленность к реальному миру, слишком сложному по сравнению с размеренной жизнью закрытых внутренних покоев. Я бы, наверное, так и умер бы где-нибудь на улице, недоумевая, если бы меня не подобрал один хороший человек.

– Кабатчик, - догадался я. Гамаюн кивнул, на что мне оставалось лишь вновь хмыкать. По поводу моральных качеств этого человека у меня были свои соображения, но говорить об этом собеседнику, похоже, не имело смысла: тот спас его когда-то, научил премудростям этой новой игры, позволил приспособиться и выпустил в мир. Но я не мог не помнить, как по ночам то один, то другой высокородный гость того – не побоюсь этого слова! – притона оставлял хозяину полновесный кошель, после чего надолго исчезал с танцором где-то во внутренних комнатах. Тогда, как бы яростно не клокотала во мне злость, я не мог вмешаться, чтобы ни в коем случае не разрушить свою легенду и не погубить всех нас троих. Теперь же мне осталось лишь поджать губы: - Полагаю, за наш последний визит этот человек неплохо заработал и сторицей вернул себе все, что когда-либо потратил на тебя.

– Да, он заработал немало, - слегка улыбнулся Гамаюн, для которого, похоже, все, происходившее тогда, не было чем-то ужасным или даже особенным. – А тогда он был уличным мальчишкой, преподавшим мне начала выживания. Вместе мы заработали достаточно, чтобы купить тот дом, - он улыбнулся, а я от злости закусил губу, отлично представляя, как могло выглядеть это «вместе»: малолетний сутенер малолетней проститутки… - Сколько бы денег я не принес ему, этого было бы мало. То, что он согласился тогда на это опасное дело, было очень щедро!

Я покачал головой, стараясь отстраниться от воображаемых неприятных картин чужого прошлого. Чтобы отвлечься, я почти бездумно продолжал спрашивать:

– Но кабатчику, судя по виду, лет под шестьдесят! Сколько же тебе?

– Он тоже вряд ли мог бы сказать свой возраст. Думаю, когда мы встретились впервые, ему было лет пятнадцать. Может, чуть меньше – он всегда казался мне старшим. С тех пор прошло около сорока лет.

– Старшим? – вмешался Тур. – Не верится, что, прожив сто лет, ты мог думать так о мальчишке!