— Я такой, какой есть, и пусть меня бросает из стороны в сторону, но предложить мне больше нечего, если хочешь знать, — крикнул Марко.

Я смотрел на него с высоты трех разделявших нас ступенек, консьержка смотрела на нас, высунувшись наполовину из своего аквариума, как огромная глубоководная рыба; я шагнул ему навстречу и чуть не скатился кубарем по лестнице: у меня подкашивались ноги, слезы наворачивались на глаза, и я ничего не мог с ними поделать.

Через два часа, когда мы уже выехали на автостраду Милан-Турин, за которой нас ждала Франция, а потом и весь мир, я рассказал Марко о Мизии и Амстердаме.

Он бросал на меня беглые взгляды, вокруг губ легла складка.

— Она там одна? — наконец спросил он. — То есть только с детьми?

— Да, — сказал я. — Во всяком случае, была одна, когда мы разговаривали по телефону две недели назад.

Марко смотрел на дорогу, руки крепко держали руль. Из динамиков лилась песня «Ramblin’ on my mind» [51] в исполнении Эрика Клептона, — концертная запись семидесятых: в первой части голос плывет по упругим и напористым волнам блюза, они набегают и откатываются назад. Марко медленно, очень медленно повернулся ко мне, я не мог разглядеть его глаза за темными стеклами очков, но все равно чувствовал его взгляд.

— Ты очень расстроишься, если мы сделаем крюк и навестим ее? — спросил он.

— Очень, — сказал я.

Первая часть подошла к концу, теперь электрогитара взбиралась по полутонам на каждый следующий виток, и переход к «Have you ever loved a woman» [52] искрился и переливался, как хрусталь, вода и сталь, сплавленные воедино; звуки лились так свободно, что казались неуловимыми, но гитара твердо прокладывала свой намеченный нотами путь, и ее мягко, настойчиво и неотступно поддерживали фортепьяно, бас-гитара и ударные.

Романы Де Карло созвучны разным поколениям, которые находят на страницах его книг невероятное умение рассказывать о чувствах и «фотографировать» наше время.