— Ты же говорил, что сможешь снять прекрасный фильм, — сказал я. — И сказать в нем что-то, несмотря ни на что.

— Это не так, — сказал Марко. — Чушь собачья. Жалкие оправдания.

Мы молчали; люди вставали и садились за столики вокруг нас, смеялись, звали друг друга.

— Но я долженэто сделать, даже если уже не хочу, — сказал Марко.

Когда мы вышли из парка, воздух был горячим и неподвижным, яркий свет слепил глаза. Я думал, что надо бы купить очки, как у Марко; впервые захотелось есть.

Вечером мы пошли гулять в районе площади Пикадилли; смотрели на замученных туристов, стайки подростков, слетевшихся с городских окраин, разглядывали афиши театров, кино и концертов. Мы оба были взвинченные, уставшие и дерганые, нас бросало то в жар от ощущения внезапно распахнувшихся горизонтов, то в холод от соприкосновения с действительностью, грубо напоминавшей о себе, мы быстро шагали и разговаривали без остановки. Марко рассказывал мне о своих телефонных переговорах с американцами по поводу завтрашней встречи.

— Слышал бы ты, какие у них голоса. Видел бы ты их лица.У них вместо глаз щели, они смотрят на тебя, и лица у них непроницаемы. И при этом тебе должно казаться, что они явились не с деньгами, а с мешком чудесных подарков. Как будто у них ключи от волшебного сада грез и фантазий и им решать, впустить тебя или нет. Будто они знают, что ты никак не сможешь без них обойтись… Представь себе такую картину: мы у них в офисе на шестнадцатом этаже, вокруг сплошное стекло, все соглашения и протоколы уже подписаны, они улыбаются этой своей улыбкой с сомкнутыми губами, а я открываю окно и сигаю вниз.Вот так, не сказав ни слова. Тоже улыбаюсь, отвешиваю поклон и прыгаю. Представляешь себе их лица? Все их святыни вдруг рассыпаются в прах.

— Тогда уж пусть лучше один из них, — сказал я. — Подписываешь контракт, зовешь его посмотреть что-то внизу на улице и отправляешь в полет.

Мы смеялись, нервно, как раньше, когда гуляли, рассуждали на абстрактные темы, строили грандиозные проекты, заполняли окружающую нас жадную пустоту неиссякаемым потоком идей.

— Все это отлично, — заметил Марко, — только вот обычно окна в этих зданиях не открываются. Заделаны наглухо.

Раньше мы не умели так резко опускаться с небес на землю, останавливать полет фантазии тормозами здравого смысла: это было почти физическое ощущение, оно проявлялось в нашей неровной, неуверенной походке.

Мы зашли поесть в ресторанчик в Чайнатауне, заказали по кружке китайского пива. Пиво было легкое, но в голову ударило сразу, возможно, из-за пустых желудков: спокойнее мы, однако, не стали, смотрели по сторонам, громко говорили обо всем, что приходило на ум.

Вдруг Марко сказал:

— Слушай, я не стану снимать фильм с американцами. Решено.

— Правда? — спросил я недоверчиво.

— Да. Я со вчерашнего вечера об этом думаю. Время так быстро проходит, Ливио. Я слишком часто тратил его на то, на что не стоило, и на действительно важные вещи его не хватало.

— И что ты решил? — спросил я.

— Решил, что завтра пошлю их ко всем чертям. Это даже лучше, чем прыгать из окна после подписания договора. Скажу им: спасибо, но я передумал. Оставьте себе свои миллионы, потратите их на другую мерзость без души и без жизни.

— Здорово, — только и смог сказать я, у меня голова пошла кругом от восторга.

— Теперь я хочу делать только то, что меня действительно вдохновляет, — сказал Марко. — То, во что я верю безоговорочно. То, что не требует компромиссов, уступок и понижения планки.

— И ты можешь это сделать, — сказал я. — У тебя есть имя, есть команда. Зачем тебе продаваться американцам?

— Незачем, — сказал Марко. — Плевать я хотел на прокат по всему миру. Пусть они им подавятся. Я хочу снимать фильмы, которые люди будут стремитьсяпосмотреть. Их мало кто увидит — тем лучше. И я хочу получать удовольствие,снимая их. Хочу импровизировать, переделывать, менять правила игры, когда взбредет в голову.

— К черту законы рынка, — сказал я.

— К черту рассудительность, — сказал Марко. — К черту объяснения и оправдания.

— К черту продажность.

— К черту слащавость.

— К черту жесткие рамки.

Мы заказали еще пива, но у нас и без него кипела кровь.

— Хочу снять фильм про Италию, — сказал Марко. — Про то, почему таким, как мы, пришлось уехать. Про то, почему нам пришлось стать изгнанниками без рода и племени, про наше отчаяние.