Я старался от него не отставать, но мне хотелось больше есть, чем пить, впрочем, и чувство голода притупилось при мысли, что я опять, как и с Мизией, что-то сломал в его жизни одним своим неловким присутствием. От пива мне не стало легче, только усилилась горечь во рту. Думаю, у Марко было то же самое: он пошел к стойке и вернулся с бутылкой водки и двумя рюмками.

Мы запили пиво водкой, кругом мелькали раскрасневшиеся лица посетителей паба, слышались взрывы хохота, мерцали зажженные сигареты, медленно скользили взгляды. Выпивая, Марко запрокидывал голову, Мизия всегда так делала, чтобы не чувствовать вкус и чтобы алкоголь действовал быстрее и сильнее; я попробовал пить так же и за несколько минут настолько захмелел, что не чувствовал пола под ногами.

После третьей рюмки Марко спросил:

— Как, по-твоему, я и правда бесчувственный? Я действительно смотрю на все свысока и постоянно держу дистанцию?

— Не знаю, — сказал я, пытаясь собраться с мыслями.

— То есть как, не знаю? — встревожился Марко. — Значит, тебе тоже так кажется?

— Что-то странное в тебе есть, — сказал я наконец. — В общем, можно понять, почему Сара из-за тебя впадает в такое отчаяние.

— Так почему? — спросил Марко. — Чтово мне странного? Что мне надо сделать, чтобы убрать эту дистанцию?

Я думал о его романе С Мизией: как он сбежал, едва почувствовав, что она чего-то ждет от него. Меня душила злоба; так и подмывало воспользоваться этой его минутной слабостью и выложить ему все начистоту, признаться, что ради Мизии я сделал бы и в десять раз больше, чем требовалось от него.

— Например, не сбегать, — сказал я жестче, чем хотел. — Не думать, что можешь получить все, что хочешь, легко и играючи, и не бросать дело на полпути, когда обнаруживаешь, что все не так просто.

— Только и всего, — сказал он, но я увидел смятение в его взгляде.

Я был слишком зол, чтобы помнить о снисходительности, слишком живо представлял себе Мизию, грустившую, страдавшую, впадавшую в отчаяние из-за него. Перед моим мысленным взором будто бы вставали ожившие фотографии: Милан, Цюрих, Париж, Аргентина, все эти последние двадцать лет, все эти самообманы, иллюзии, замки, которые она строила на песке, лишь бы справиться со своей любовью к мужчине, который не мог быть рядом.

— Например, ты мог бы избавиться от своей чертовой уверенности, что другие должны потакать твоим сменам настроения, ждать, пока ты обратишь на них внимание, и мириться с твоим равнодушием, бросаясь при этом к тебе со всех ног при первом оклике.

Марко опрокинул еще одну рюмку водки:

— Это же неправда,Ливио. Я ни в чем таком не уверен. Просто я такой и всё.

— Отличная отговорка, — сказал я, хмель уносил меня, как порывистый ветер — воздушный шар.

— Это не отговорка, — сказал Марко. — Не знаю, правда ли, что я всегда держусь на расстоянии, но если правда, то так всегда и было. Даже когда я был ребенком, и город, где я жил, мне не нравился, не нравилась обстановка в семье, не нравилось вообще ничего из того, что я видел, чувствовал и делал, и я сам себе не нравился. Я так уходил от мира, уходил в будущее или в параллельную реальность, что-то вроде четвертого измерения, где меня не могло догнать отчаяние. Не могу сказать, что с тех пор что-то изменилось и я полюбил этот мир.

— Так что же это тогда? — спросил я. — Атрофия чувств? Какой-то прозрачный пузырь, в котором ты заперт и не можешь ничего воспринимать напрямую? — Под действием алкоголя я понимал все слишком буквально: его слова превращались в кадры из фантастического фильма.

— Да нет же, — ответил Марко.

— Может ты так защищаешься? — предположил я. — Чтобы потом не разочаровываться?

— Понятия не имею, — сказал Марко. — Мне не кажется, что я инопланетянин и могу представлять интерес для науки. Черт возьми, вы сами все преувеличиваете.

— Кто — мы? — спросил я. Мы как будто плавали в стоячем пруду: две толстые неуклюжие лягушки, разделенные столом.

— Ты, Сара. Все, — сказал Марко. — Вы делаете всё, чтобы я чувствовал себя виноватым.

— И остальные тоже? — Мне казалось, что мои руки онемели, я тер пальцами по краю стола, но ничего не ощущал.

— Какие остальные? — сказал Марко, барахтаясь в стоячей воде нашего разговора.

— Ну, ты же сам сказал — все. — Я сам не узнавал звук своего голоса. — Разве мы говорим не о чувствах и не-чувствах?