— Нет, в честь твоего папы, — схитрила я.

Он пожал плечами.

Юра продолжал работать в Доме моделей. Все девчонки с курса завидовали мне: «Муж — манекенщик!». Спрашивали, что модно в этом сезоне. А мода у нас не имела никакого отношения к тому, что показывали на подиуме. Люди носили то, что удавалось достать из импорта. Я часто ездила с ним на показы, и от одного этого меня стали считать очень модной.

Я сидела за кулисами и наблюдала таинство изнутри.

Девушки-манекенщицы, в одной паре черных туфель на всех, выходили на подиум. Неважно, что туфли были малы или велики, зато английские, фирмы «Кларк».

Мадам, сидевшая за столиком, скучным сладковатым голосом вещала про строчки и пуговицы. Девушки пружинистой походкой с едва уловимыми признаками кокетства выплывали в зал и, вернувшись, быстро, как бабочки, сбрасывали одежду. Мужчин было мало. Мужская мода находилась в загоне. Ее, можно сказать, вообще не существовало. Молодежь знала, что модны узкие брюки и… всё.

Юра демонстрировал два-три костюма, пальто и куртку. Но все равно он был неотразим. Я видела, как замирали от восторга женщины, когда он, высокий, широкоплечий блондин, с уверенностью красавчика выносил себя к ним. Я сходила от него с ума.

Ночью Шурочка уступала мне место в нашей постели, где она засыпала с нашей беспокойной дочкой в то время, когда мы пропадали на его показах. Она сонно уходила в кухню на диванчик возле самой плиты.

«Все-таки она мне ближе матери», — думала я, засыпая в объятиях Юры, потому что родители не хотели иметь ничего общего с моим незаконным мужем, а соответственно, и внучку не торопились признавать.

Шурка училась в трудном техническом вузе. Курсовые на ватмане были развешаны по всей нашей маленькой квартирке — на стенах, дверцах шкафа, на стульях и столе. Юра крутил носом: некуда было повесить брюки.

Кстати, Шурочке он продолжал откровенно не нравиться. Она ему тоже. Между ними существовала какая-то необъяснимая взаимная неприязнь. Когда мне нужно было сдавать экзамены, а Юра находился дома, Шурочка приходила и забирала девочку к себе, не желая оставаться с ним вдвоем.

— Плоскодонка, — в сердцах обзывался он.

Я молчала, зная, что ему нравятся женщины с выразительными формами. Наверное, поэтому в тот наш первый вечер мне удалось соблазнить его. В своей безумной влюбленности к нему я не замечала ничего: как он относится ко мне, к дочери, наконец, к другим женщинам. Только однажды, когда одна красивая дама, правда намного старше его, предложила устроить показ на их даче (она была женой высокопоставленного чиновника), он наклонился к ее уху и, как мне показалось, шепнул что-то интимное и дал номер нашего телефона.

Шура тоже намекала мне, что ему часто звонят женщины.

— По делу, — защищала я.

Только Шурочка укоризненно качала своей белобрысой головой.

Я не верила. Не хотела верить до тех пор, пока… но об этом потом.

Аленочку-Александру я отдала в ясельки, и Шурочка наконец смогла от нас освободиться.

Родители сменили гнев на милость и тоже стали брать ребенка к себе. Я была ужасно благодарна подруге за всё. Наверное, я бы не смогла сделать для нее то, что она сделала для меня.

Мы стали встречаться с ней реже. На носу был диплом, ребенок, муж, правда все еще незаконный. Я стирала, мыла, готовила, убирала — все для него. Влюбленность моя не проходила. Я буквально боготворила его. Когда гладила Юрины сорочки, мне казалось, что я дотрагиваюсь до него, приятный холодок пробегал по спине. Когда варила ему еду, видела, как он будет ее есть, а я — стоять рядом. Я любила просто на него смотреть, до тех пор пока не случилось это…

Тот страшный день я не забуду никогда. Хотя после увиденного я старалась стереть его из своей памяти, выкинуть из жизни все, что до того времени считала самым дорогим. Выкинуть для того, чтобы никогда к этому не возвращаться. Все фотографии Шурочки я порвала на мелкие кусочки и спустила в унитаз. Даже ту, с нашим десятым классом, когда мы снимались после выпускного.

В круглом обрамлении все были размещены отдельно, а мы с ней — рядом. Шура упросила об этом фотографа. У нее был ключик к мужчинам. Она умело им пользовалась.

— Ключик можно найти к каждому, — уверяла она меня, — нужно только очень хотеть.

Только позже я поняла, что моего Юру она очень хотела.

Измена

— Знаешь, — успокаивал меня дедушка, поглаживая вздрагивающие от рыданий плечи, — есть люди внешне очень благочестивые. Они могут помочь в беде, выручить, поделиться с тобой последним, говорить только то, что принято в обществе, то есть выглядеть настоящими праведниками. Но внутри них, и они сами об этом не подозревают, прячется то, что называется простым русским словом грех. Он врожденный. Все остальное — это то, что они приобрели, приспосабливаясь к жизни, получили при воспитании. И он, этот грех, который внутри них… — Старый человек внимательно посмотрел на меня, словно стараясь заглянуть внутрь, от чего я тоже стала осматривать себя, даже украдкой дотронулась до своей груди, рук, словно этот грех был осязаем. — …берет верх, побеждает все нормы морали и поведения.

— Это у всех? — Я подняла на него мокрые от слез глаза.

— Конечно, нет, эти люди изначально порочны. Они могут победить в себе порок. Но это очень трудно. И они должны сами понять себя и хотеть справиться.

— А Шура хотела? — с надеждой в голосе спросила я.

Дедушка покачал головой.

— Думаю, нет.

— Но ведь она же любила меня.

— Именно поэтому. Она и сейчас любит тебя. Но сила, которая ее потянула к твоему возлюбленному, намного мощнее.

— Какая сила? — словно не опытная женщина, а наивный ребенок, вновь поинтересовалась я.