Включение этой сталинской «новации» в текст Конституции встретило возражения даже у Молотова. В последние годы своей жизни Молотов рассказывал бывшему сталинскому министру Д. Павлову, что при обсуждении проекта Конституции он напоминал Сталину известное марксистское положение о том, что на первых стадиях социалистического общества «при распределении продуктов труда действует буржуазное право: „равная оплата за равный труд“». Руководствуясь этой формулой, подчёркивал Молотов, мы «„принуждаем людей к интенсивному труду, вводим сдельщину, устанавливаем нормы выработки, трудодни. В таких условиях государство не может получить от человека по его способности“… Спорили долго, но было принято предложение Сталина» [574].

По свидетельству Ф. Чуева, Молотов неоднократно говорил в кругу своего близкого окружения об этой «теоретической ошибке» Сталина, заявляя, что в Конституции 1936 года «не ясно и не понятно записан принцип социализма». Эту мысль Молотов пояснял следующим образом: в условиях, когда рабочий и колхозник едва зарабатывают на кусок хлеба, будучи обязаны выполнять назначенную им норму или минимум трудодней, нелепо говорить, что они «трудятся по способностям». «Это приукрашивание того, что есть… Второе. „Каждому по труду“. Это особенно пользуется популярностью. Во всех книгах у нас — по труду, по труду. Некоторые так понимают: если я работаю на фабрике, так по труду и получаю. А если ты начальство, то по труду норм тебе никто не устанавливает… Благодаря безобразиям, которые у нас существуют, под видом „по труду“ получают люди, совершенно недобросовестно работающие, и их у нас очень много…» [575]

Хотя Молотов никогда не принадлежал к числу марксистских теоретиков, он неплохо уловил фальшь сталинской формулы, очевидную и на уровне обыденного сознания: 1) в условиях жёсткого экономического принуждения к труду тщетно ожидать от человека работы «по способностям»; 2) пропаганда принципа «каждому по труду» в качестве социалистического служит оправданием привилегий «начальства».

Появление сталинской «формулы» Троцкий объяснял тем, что правящий слой СССР не может обходиться без социального грима. Сталин и сталинисты продолжают употреблять понятия марксистской теории, но пользуются ими «в зависимости от административных удобств». Комментируя в этой связи слова председателя Госплана СССР Межлаука: «Рубль становится единственным и действительным средством для осуществления социалистического принципа оплаты труда»,— Троцкий писал: «Если в старых монархиях всё, вплоть до публичных писсуаров, объявлялось королевским, то это не значит, что в рабочем государстве всё само собою становится социалистическим. Рубль является „единственным и действительным средством“ для осуществления капиталистического принципа оплаты труда, хотя бы и на основе социалистических форм собственности: это противоречие нам уже знакомо. В обоснование нового мифа о „социалистической“ поштучной плате Межлаук прибавил: „Основной принцип социализма заключается в том, что каждый работает по способностям и получает оплату по труду, им произведённому“. Поистине, эти господа не стесняются с теорией! Когда ритм работы определяется погоней за рублём, тогда люди расходуют себя не „по способностям“, т. е. не по состоянию мышц и нервов, а насилуя себя. Этот метод можно условно оправдать только ссылкой на суровую необходимость; но объявлять его „основным принципом социализма“ значит идеи новой, более высокой культуры цинично втаптывать в привычную грязь капитализма» [576].

Развивая эту мысль при анализе проекта конституции, Троцкий подчёркивал, что в данном документе «основным принципом социализма» по сути дела именуется капиталистическая система сдельной оплаты, которая сводится к тому, чтобы «выжать из каждого как можно больше и дать ему в обмен как можно меньше». Сталинская формула возникла в результате безграмотного расчленения нераздельной марксовой формулы коммунизма, в соответствии с которой работа «по способностям» возможна лишь в обществе, где достигнуты изобилие, равенство, всесторонний расцвет личности и её высокая культурная дисциплина. При советском же режиме сохраняется наёмный труд, который не перестаёт нести на себе унизительное клеймо рабства. «Разумеется, никто в СССР не работает выше своих „способностей“ в абсолютном смысле слова, т. е. выше своего физического и психического потенциала; но этого нет и при капитализме: самые зверские, как и самые изощрённые методы эксплуатации упираются в пределы, поставленные природой. Ведь и мул под бичом погонщика работает „по способностям“, из чего не вытекает, что бич есть социалистический принцип для мулов» [577].

Суммируя свою критику сталинистской идеологической манипуляции, Троцкий писал: «Вместо того, чтобы открыто признать, что в СССР господствуют ещё буржуазные нормы труда и распределения, авторы конституции перерезали целостный коммунистический принцип пополам и отложили вторую половину на неопределённое будущее, объявили первую половину уже осуществлённой, механически присоединили к ней капиталистическую норму сдельщины, назвали всё вместе „принципом социализма“ и на этой фальши воздвигли здание конституции!» Социальное назначение этой операции состоит в освящении сложившейся социальной политики, при которой «оплата по труду» осуществляется в интересах представителей «умственного» труда за счёт труда физического, особенно неквалифицированного, и выступает «источником несправедливостей, угнетения и принуждения для большинства, привилегий и „весёлой жизни“ — для меньшинства» [578].

Анализируя положения проекта конституции о якобы уже построенном социализме, Троцкий обращал внимание на то, что победа социализма должна означать отмирание государства и прежде всего такой его крайней формы, как диктатура. Между тем Сталин и сталинисты в комментариях к конституции продолжают говорить о необходимости сохранения диктатуры, которая направлена, как они разъясняют, против террористов и воров. По поводу тезиса о необходимости диктатуры для защиты общества от воров, Троцкий писал: «Самое обилие людей этой профессии есть верный признак царящей в обществе нужды. Где материальный уровень подавляющего большинства ещё так низок, что собственность на хлеб и сапоги приходится охранять при помощи расстрелов, там речи об осуществлённом уже будто бы социализме звучат как подлое издевательство над человеком!» [579]

Демагогическая кампания, сопутствовавшая «всенародному обсуждению» и принятию «самой демократической в мире» конституции вселила иллюзии в умы не только простых советских людей, но даже многих искушённых в политике старых большевиков. Ф. Раскольников так передавал в мемуарных записях настроения того времени: «Наряду с пафосом строительства и разрушения во всех слоях общества наблюдались утомление и усталость. Все жаждали порядка, спокойствия, законности и свободы. Казалось, что самое трудное время позади: навсегда отошли в прошлое голод и ужасы первых лет коллективизации. Все с нетерпением ждали новой, самой демократической конституции, всерьёз относясь к этому повороту. Я сомневался в гениальности Сталина, но в тот момент я поверил в способность провести крутой и резкий, чисто ленинский поворот в сторону демократии. Именно этого хотела и жаждала вся страна. Сталин прекрасно уловил биение пульса страны, но, по своему обыкновению, жестоко обманул её» [580].

Конституционная кампания, проводимая в непосредственном преддверии большого террора, явилась одним из наиболее успешных политических маневров Сталина. Множество советских людей возлагали надежду на гуманизацию политического режима, воспринимали всерьёз провозглашение в конституции свободы слова, печати, собраний и демонстраций, тайны переписки, неприкосновенности жилища, гарантий против произвольного суда и т. д. Нужна была глубокая политическая зоркость, чтобы увидеть за этим демократическим фасадом действительное содержание заложенных в конституции перемен. Законодательное закрепление всевластия партии, объявленной «руководящим ядром всех организаций, как общественных, так и государственных», означало лишение Советов даже формальной юридической самостоятельности.