Пленная Воля
вернуться

Рафалович Сергей Львович
Шрифт:

Будни

Сумрак обычный… Обычные свечи Тускло горят на знакомом столе, Вскользь говорятся обычные речи… Мраморный гений белеет во мгле. Изредка с треском огонь разгорится; Чашки пустые слегка зазвенят; Старых портретов неясные лица Как-то загадочно-хмуро глядят. «Новый роман… вы читали?» — В чем дело? — Скорбная повесть несчастной любви. — Ревность, обманы и ложь? надоело… — Что ж, если жизнь такова? — Не живи… Или живи по-иному… — Пустое: Кто по-иному сумеет прожить? — Можно пытаться… — И мучиться вдвое? — Разум… — А разум научит любить? — Лгать я не стал бы… — Любить без обмана Только немногим, я верю, дано: Я бы решилась на ложь… — Для романа? — Поздно: роман мой написан давно… …Сонные свечи мигают устало, Нежных признаний давно уж не ждут… Время обычной разлуки настало… Завтра опять мы увидимся тут…

«Ветхая изгородь; сад полудикий…»

Ветхая изгородь; сад полудикий; Грядки травою убогой покрытые; Цепи безмолвной, как мгла повилики; Годы ушедшие, думы забытые. Стены кривые как будто устали; Крыша дождями и ветром придавлена… Разве не здесь мы когда-то мечтали? Разве не здесь наша юность оставлена? Были мы счастливы: много иль мало? Счастья без устали мы дожидаемся… Больно не то, что былого не стало, Больно, что в нем даже мы не нуждаемся.

Из раздела «Противоречия»

Средние века

Молчалива, бледнолица, Как цветок лесной чиста, И смиренна, как черница, Герцогиня дель Читта. В церковь ходит в воскресенье, Скромно голову склоня; Шепчет бедным: о спасенье Помолитесь за меня. Полуотрок, полувоин, Паж, любовь тая в груди, Убежден, что недостоин Даже шлейф ее нести. Смертью ранней искупая Страсть, как тяжкую вину, Граф-сосед, грехи считая, Удалился на войну. Искушенье душу точит; И в молитве, может быть, Исповедник тщетно хочет Мысли грешные забыть, Шепчет страстно: «Боже, Боже! Ведь любовь моя чиста!..» — А жену на брачном ложе Обнял герцог дель Читта.

XVIII век

Карты, женщины, и войны, И победы тут и там; Мадригалы непристойны, Сладострастны речи дам. Вьются кудри, блещут взоры, И на красных каблуках Позолоченные шпоры Что-то шепчут впопыхах. Пышно убраны салоны, А тела обнажены; Для любовников все жены, Лишь для мужа нет жены. Счастье жаждет перемены Быстротечно, как вода; И в изменах нет измены, И былому нет следа… А любовию безмерной Осчастливлены на час, Угасают в страсти верной Аиссе и Леспинасс.

«Сжег Степан-пропойца хату…»

Сжег Степан-пропойца хату, Отомстил, хмельной, врагу; Уж давно твердил он брату: Подожгу, да подожгу. Все сгорело: скарб убогий, Скот, на мужике кафтан; И в дыму среди дороги Ликовал хмельной Степан. «Нет, сосед, ты мне не жалок! Это дело неспроста: Ты ссудил мне сотню палок, Отплатил я, на-ко-ста. Может, по миру, как нищий, Ты с сумою побредешь? Что ж? Моей отведать пищи Не зайдешь ли, кум? Зайдешь… Не поклонишься ли в ножки: «Корку хлеба дай. Не тронь…» — Писк в огне раздался кошки: И Степан полез в огонь.

Статуя

Белый мрамор в темной нише Бесприветен, недвижим; Тишина вкруг камня тише, Ночь светлеет перед ним. Мглы покровы сбросив смело, Обнажил он с торжеством Красоту земного тела В совершенстве неземном. Кто-то смертными руками Мрамор девственный согрел И бессмертными чертами В нем мечту запечатлел. И томится образ вечный В гнете мраморных оков Для людей — нечеловечный, Не небесный — для богов.

Из сборника «SPECULUMANIMAE» (С.-Петербург, 1911)

Нежность

В нас кровь одна. В одной утробе Созрели тайно два зерна. Мы не уснем в едином гробе, Но в нас двоих душа одна. Не слиться нам. Тела раздельны, И я — не ты, и ты — не я, Но нас роднит призыв бесцельный И беспричинный бытия. И бескорыстен, и бесплоден, И неразрывен наш союз, Нерасторжимостью свободен И крепок властью тайных уз. И чем мы дальше друг от друга В заботах тягостного дня, Тем совершенней облик круга, С тобой связавшего меня, Тем замыкается теснее Безбрежной вечности кольцо, И в нас двоих лишь нам виднее Миров единое лицо… Верна призванию земному И власти тайны неземной, Любя, отдашься ты другому И будешь страстною женой. Былые миги продолжая Чудесной жертвой матерей, Навек родная и чужая, Родив, полюбишь ты детей. И в час тревоги иль досуга, Покорна благостной судьбе, Среди толпы найдешь ты друга С душою, близкою тебе. Верна семье, верна чужому, Узнаешь, что кому отдать… Лишь для меня, но по-иному, Ты будешь друг, жена и мать. Лишь для меня, не тратя силы И не меняясь в смене дней, От колыбели до могилы Сестрой останешься моей… Не жаждем мы ни прав, ни дара, И каждый светится в другом Не ярким пламенем пожара, А негасимым огоньком.

Печаль

В кожаном кресле усевшись покойно, Бабушка вяжет чулок. Мысли, как тучи, толпою нестройной Тихо плывут на восток, К годам минувшим, где солнце всходило, К годам, где солнце взошло. Там, вдалеке, зеленеет могила, Воды блестят, как стекло. Путь многолетний прошедшие рядом Спутники, муж и жена, Там, обменявшись тоскующим взглядом, Выпили оба до дна Жизни согласной душистый напиток, Горькое зелье разлук. Счастья былого исписанный свиток Выпал из старческих рук. Все и пришло, и ушло в свое время, Жажду души утолив; Страстных желаний тяжелое бремя Смыли прилив и отлив. Было так близко от них до могилы, Ровен и гладок был путь, — Глаз пригляделся, примерились силы, Явность рассеяла жуть. Нежно и мирно прощанье свершилось; Память тиха и нежна. Тихо баюкает все, что любилось, Нежно грустит тишина… Долгие годы прожив одиноко В сонме детей и внучат, Знает вдова, что стремнины потока Юных от старых умчат; Знает, что все увядает, что спеет, Снов, как цветов, не вернуть; Знает, что слабая старость сумеет С кресла в могилу шагнуть… В белом чепце над кудрями седыми, С добрым и грустным лицом, Бабушка жизнь доживает с живыми, В прошлом живет с мертвецом.