Фил, взявший ведение разговора на себя — Алана совсем разморило, и он только глупо улыбался — честно отвечал истинную правду: что есть у него две сестры, что в горах весной очень красиво, и что рыб без глаз он лично в метро никогда не встречал, но все может быть, все может быть… Направить разговор в нужное русло казалось невозможным, и Фил, прихлебнув настойки, прогревающей изнутри до костей, хотел было уже задать вопрос напрямую, но хозяин успел первый.

— И куда же это вы едете-то через Преображенку? Мы ж, можно сказать, на самом краю, там за нами — горы одни… Да лес. А потом уже горские края начинаются…

— Сюда и едем, — бухнул вдруг Алан, просыпаясь — вернее, отрываясь от своей чашки. Фил дернулся и хотел ткнуть его в бок, но между ними сидел хозяин.

Рыжие брови Мариуса смешно задвигались. Голубые глаза его, дружелюбные, но одновременно очень хитрые и совершенно трезвые, так и впились в Эрихово глупое лицо.

— Сюда? А чего ж столичные господа в нашей Преображенке-то не видали? Дыра и есть, разве что молоко у нас хорошее… Да виноград, и тому еще не сезон.

— А мы человека одного ищем… Вернее, хотим про него чего-нибудь узнать, — дружелюбно поведал пьяный от настойки и теплой еды Алан, хлопая светлыми ресницами. Фил, хотя и был без очков, просто всей кожей увидел, как напрягся толстый Мариус. Движение ногой — пнуть под столом болвана, пнуть, чтобы замолчал! — пришлось, однако же, в ножку собственного стула, а пинок был хороший, и Фил едва не зашипел от боли.

— Такой один кардинал… Или епископ. Бывший, у которого здесь приход когда-то был, — продолжал, как ни в чем не бывало, солнечный Алан, глядя на того с совершенно телячьим выражением. Да что там — телячьим! Если нарисовать на стене два кружочка, получится точно его взгляд. Такой же осмысленный и всепонимающий.

Фил мельком подумал, что по странной причине убийство считается уголовным преступлением. Хотя, казалось бы, иногда это — просто осознанная необходимость!.. Но помышлять об убийстве было некогда — надо было срочно что-то делать. Мариус слегка откачнулся на стуле, так что у того затрещала спинка, за мгновение из приветливого хозяина-само-радушие превращаясь в сплошной айсберг. Девица Лилия приоткрыла рот. Супруга Мариуса в полной тишине с оглушительным звоном уронила чайную ложку. Шахматисты, тихо спорившие в углу, тоже оба замолкли и напряженно уставились в их сторону.

— Бывший, говорите? — мягко повторил Мариус, протягивая руку к настойке. Голос его был вполне ровен и приветлив, но Филу захотелось удавиться. Надо же так все испортить! Боже ты мой… — Вот уж не знаю никаких бывших. Мы люди простые, деревенские, откуда нам про этих кардиналов-то знать? Да про епископов всяких… Они же все небось в Романии сидят, разве ж их по деревням искать надо? А приходской священник у нас — отец Томас, человек молодой, да знающий. До него отец Манфред был, который от печени помер. А кто до него — так я и не вспомню уже…

— Отец Петер, — подсказала тихая, как мышка, глядящая в сторону жена, собирая в ладонь остатки разбитого упавшей ложкой блюдечка. — Отец Петер, которого потом куда-то перевели, может, и в епископы…

Фил с тоскливым отчаянием видел, как рушится так долго возводимая им башня. Терять было уже нечего. Оставалось идти напролом.

— Мы случайно слышали из-за двери ваш разговор. Вы говорили про отца Стефана, а человека, которого мы ищем, тоже так зовут… Не подумайте чего-нибудь дурного, просто нам очень нужна помощь, а этот человек может нам ее оказать.

— Помощь? — Мариус задумчиво прищурился, теребя львиную свою бороду. Его усатый сын, взглядывая на Алана исподлобья, старательно дул в чашку совершенно остывшего чая. — Чем можем, мы вам поможем, вот наливкой угостим… А епископов никаких не знаем, уж извините.

— Вы говорили про отца Стефана, — отчаянно повторил Алан, в голосе которого зазвенело бешеное упрямство. — Про отца Стефана, который лечит от рака.

— Это какого еще Стефана-то? Ты, Ник, не помнишь, про которого Стефана мы говорили? — хозяин обернулся к носатому гостю, вставшему из-за шахмат с кривоватой улыбкой на лице.

— Вот уж не помню…

— И я не помню. У нас в Преображенке этих Стефанов человек пять. Больше только Паулов да Петеров… Вот Стефан каменщик, который косы точит, он еще и лечит заодно. Может, это про него мы болтали-то? И точно, про него, он у нас в селе заместо фельдшера… Да еще в магазине есть один Стефан, аптекарские курсы кончил. Племянник продавщицы…

И ясно, как ожог, всей кожей ощущал Алан с другого конца стола замерший, стеклянно-неподвижный взгляд девочки Розы.

Фил опустил глаза. Борьба была бесполезна. И — они так устали… Довольно уже и того, что они напали на след.

Хозяину, по-видимому, тоже хотелось свернуть опасный разговор. Жена, понимающая его с полувзгляда, спросила ненавязчиво, где постелить гостям — в сенях или на сеновале. Здесь-то, на диванчике, их не положишь — Николай приехал, в доме места нет…

Фил выбрал сеновал, и под нестройный хор благодарностей за ужин и за приют Мариус, светя смешным решетчатым фонарем под стеклянным колпаком, повел юношей через двор, где под ноги им опять сунулась знакомая Злая Собака, к высокому сараю с лесенкой на второй этаж, откуда ароматно и горько пахло старым сеном… и весной. И смертью.