Однако остановить миграционное движение на восток было невозможно, и вот Гебдомерос вновь оказался в этом городе, хотя, быть может, ему только казалось, что город прежний, поскольку в планировке улиц кое-что изменилось, преобразилось и место, где стоял Замок; несколько лодок, точнее, небольших барок в бездействии расположились у берега реки; вода, отразив облачное небо, приобрела белесый, молочный цвет и резко контрастировала с мрачным, почти черным берегом; барки же на светлом фоне воды вырисовывались темными массами и были похожи на погребальные гондолы, что напоминало о Венеции тех трагических дней, когда эпидемия чумы уносила жизни выдающихся художников, стремительно сраженных этим смертельным бичом. Было уже поздно, когда Гебдомерос начал свое блуждание по городу; в этом странном городе все спало, даже рыжие вечерницы в дреме своей грезили о сне! Окно сарая, мимо которого шел Гебдомерос, находилось всего лишь в метре от земли, поскольку выходило на улицу, расположенную на более высоком уровне, нежели та, куда обращен был передний фасад сооружения со входом. Гебдомерос, проходивший в этот момент вдоль заднего фасада, подошел к окну, посмотрел вниз и, хотя висящие по углам фонари весьма слабо освещали помещение, отчетливо увидел огромный каменный резервуар доисторического происхождения, где, согласно преданию, прежде покоились останки пятерых легендарных правителей города; позже этот резервуар использовался прачками для стирки белья. Теперь же крестьяне помещали в него готовых вот-вот отелиться коров, и там, в этом огромном резервуаре, лишенном какого-либо орнаментального декора (что, однако, его не портило), Гебдомерос увидел этои виден был он сам,нагой и коленопреклоненный, подобный Исааку в момент жертвоприношения:

Склонившиеся над ним молчаливые и суровые люди, с закатанными по локоть рукавами на геркулесовых руках, старательно стригли его; и видно было, как сверкает в полумраке сарая стальная машинка для стрижки. В правом углу на соломе от света луны, проникающего сквозь слуховое окно в крыше, возникали блики, походившие на капли серебра или ртути; в противоположной стороне стоящий на полу фонарь освещал корову с теленком, склонившихся над яслями; рядом с группой животных на скамейке, упираясь спиной в стену и уронив голову на грудь, спала молодая крестьянка, обнимая лежащего на коленях ребенка. Разглядывая и ту и другую группу, Гебдомерос размышлял о том, что если бы их изобразил какой-нибудь художник, то, видимо, работа его называлась бы две матери; [20] и тут же Гебдомерос подумал о смерти герцога Энгиенского; [21] это тени, отбрасываемые стоящей на земле лампой, вызывали в напичканном литературой, богатом воображении подобные воспоминания. А те, в своих резервуарах, даже пели, как могут петь прекрасными летними ночами лишь влюбленные соловьи в цветущих садах. Гебдомерос еще долго оставался бы у овина, не обратись к нему с внезапным вопросом тот, кого весь город считал сумасшедшим,поскольку, будучи искусным гастрономом, он не интересовался ничем, кроме еды. Каждый раз, встречая на улице или где-то еще друга или же просто знакомого, он останавливал его, в какое бы время суток и где бы ни происходила встреча, и тут же на ходу подвергал обстоятельному допросу с целью узнать, что тот ел на завтрак или ужин. Кроме того, он имел обыкновение, выходя на прогулку, брать с собой тонкую железную палку с острым наконечником; этой палкой, возвращаясь домой поздно ночью, он шарил по стоящим у подъездов мусорным бачкам. Тех, кто готов был его выслушать, он регулярно ставил в известность, что очень любит колбасу с рисом. [22] Однако, как мог понять Гебдомерос, свободная и безрассудная жизнь этого странного гурмана должна была вот-вот закончиться. Приближалось время больших метеорологических работ; стоял конец марта, а в начале апреля ему предстояло укрыться наверху, в башне замка. Наступало время, когда, отгородившись от мира, он отказывался встречаться с кем бы то ни было; в том же случае, если просители, журналисты, просто приставалы и любопытствующие стучали в его двери, слуга, задав ритуальный вопрос «что вам угодно?»,затем неизменно отвечал: синьор ушел,или синьора нет дома,или же синьор ушел по делам;некоторые настойчивые посетители, услышав последний ответ, твердили, что они дождутся, когда синьор закончит свои дела; о нет,добавлял тогда слуга, нисколько не смущаясь, это невозможно, если синьор уходит по делам, он отсутствует по нескольку дней. [23] Впрочем, он не только закрывал для всех свои двери, но и отказывался спускаться к столу в назначенное время. Погружаясь в сравнительное изучение показаний новейших анемометров, [24] посреди неописуемого беспорядка он забывал о жизни со всей чередой ее забот, печалей, удовольствий и радостей. Время от времени наступали моменты, когда, сраженный усталостью и голодом, он погружался в сон, правда всегда кратковременный; и тогда жена и дочь – образцовые примеры преданности – на цыпочках входили в его кабинет, ставили на стол блюдо с кусочком хлеба, блинчиками, соленым сыром, несколькими финиками и кувшин с холодным кофе и, пятясь, постоянно наблюдая за спящим, уходили, ибо горе тому, кого заставал он в своем убежище. Такая жизнь была невыносима. У дочери Эммы каждый вечер случались нервные срывы. Сына, что был поваром, отец пытался расположить к себе, одаривая сигаретами; так проходили ночи, а с первыми лучами солнца среди снопов появлялся офицер; в развевающейся тунике и распахнутой на груди рубашке он восседал на коне, как амазонка, свесив ноги в одну сторону; из глубокой раны на левой щеке капала кровь, оставляя пятна на его одежде, но он, казалось, этого не замечал. Сначала он отказался от той дуэли: «Сражаться, –воскликнул он удивленно, – сражаться на глазах у женщины?» Резким движением руки он указал на девочку-подростка с пышной грудью, сидящую посреди луга в позе Жанны д'Арк, внимающей голосам;тем не менее он вынужден был сразиться, и то, чему суждено было случиться, случилось. Теперь часы тянулись медленно, но неизбежно, как им и положено. Солнце стояло высоко, безоблачное небо подернула легкая дымка, предвещающая приближение лета; неподвижный воздух заполнил сильный запах прокисшего вина, он поднимался из глубоких пещер, где храпели лежащие вповалку грязные пьяницы, монахи и контрабандисты, гонимые новым правительством.

Тень на солнечных часах показывала полдень; несколько мгновений спустя состояние атмосферы изменилось; однако эти изменения произошли не так резко, как это бывает в некоторых странах на других континентах, когда чистое небо и неподвижный воздух внезапно сменяют небесный свод, затянутый начиненными электричеством черными тучами, погружающими землю в апокалиптическую темноту, и страшный шквал воды и ветра, сметающий все на своем пути и заставляющий вихрем кружиться на уровне крыш двери домов и деревянные скамейки публичных парков. Нет, к счастью, все было совсем не похоже на эти внезапные и роковые катаклизмы; происходящие в атмосфере изменения были столь слабо ощутимы, что человек менее внимательный и впечатлительный, чем Гебдомерос, их вряд ли заметил бы. Воздух, действительно, уже не был неподвижным, и флюгер-петух [25] слабо вращался на колокольне. Гебдомерос питал отвращение к признакам позднего лета,к той доводящей до изнеможения тяжести в природе, которая свидетельствует о неумолимом наступлении знойной поры, о приближении сезона, названного одним великим поэтом сезоном буйства.Гебдомерос почувствовал, как морской ветер наконец проник в его сердце; он даже ощутил в себе способность стать соучастником тех необъяснимых явлений, которые вынуждают его погружаться в долгие и глубокие размышления; свежий и нежный ветер, ветер, несущий надежду и утешение, усиливался. До этого момента все было прекрасно; но вот петух, точнее, очертания его тени мало-помалу заняли в пейзаже доминирующее положение, и в жизни этого тихого и скромного местечка тень стала играть роль наваждения; ни это положение, ни эту ее роль нельзя было предвидеть заранее; вот сейчас тень спустилась,тут же поползла вверх,одним своим краем, действуя как коррозия, разъела колокольню; другим же краем вошла в небо и распространилась там с вялой, необъяснимой размеренностью; теперь когти петуха касались земли, а его гребень – неба; повсюду проступали белые буквы, торжественные, как надгробная надпись; они колыхались и образовывали в воздухе рисунок; наконец, по велению некой мистической силы они решили сгруппироваться невысоко над землей в странную надпись и подобие вышедшей из моды кадрили

Внезапно атмосфера изменилась, улица утратила свой Stimmung; [26] мощным боковым светом высветились балки потолка и рисунок дощатого пола. Это проделки местного фотографа, шушукались в кафе и на городских площадях. Еще одно движение; кулисы раздвигаются, поднимается занавес, и вновь изменения в сценарии; убирается ширма, и вот бал;праздник в американском мегароне: [27] роскошь и сладострастие, выставляющие себя напоказ в свете огнеопасных фейерверков и прожекторов. В гигантских залах, убранных со знанием дела и небывалым великолепием, предаются безудержной оргии приглашенные владельцы сейфов, до предела забитых банкнотами. Их движения подобны движениям маневрирующих под водой ныряльщиков. Из распахнутых в ночь огромных окон видно небо с мириадами звезд, зовущих в бесконечность; видны и город с белоснежными строгими храмами на священных холмах, и обезображенная позолотой волчица, мучимая прожорливыми близнецами, припаянными своими круглыми ротиками к ее обвисшим сосцам. Гебдомерос едва успел укрыться в темном углу, откуда, будучи невидимым, мог беспрепятственно наблюдать эти странные явления. «Какой мир ты рушишь?»– прозвучал голос монарха. [28] Голос шел откуда-то снизу, с тех террас, стены и арки которых были буквально сдавлены вьющимися растениями. Лошадиный галоп, тяжелые размеренные шаги когорты, удаляющейся через северные ворота; porta collina profectus est; [29] разбухшие от недавних дождей, рокочут и пенятся под мостами потоки воды. И вот картина вновь меняется: ветер, нагоняющий тучи, отчаянное бегство луны за облака; время от времени луна скрывается, и возникает ощущение, что вся земля глухо звучит, как огромный деревянный колокол. Затем благодаря ветру ее свет вновь пробивается из-за туч; повсюду гурьбой движутся молчаливые гладиаторы. Гебдомерос смотрел на какую-то женщину с ребенком, когда, словно порывом циклона, огромные ворота сада были сорваны и смели все, что находилось вблизи. Повиснув на петлях, они принялись оглушать окрестности своим воинственным воем, щелкая, как снабженный свинцовым наконечником кнут, в дверях гостиной появились варвары;…поющий голос умолк…; генеральный директор крупной судоходной компании, живший на третьем этаже комфортабельного дома, во сне повернулся к стене; пружины кровати скрипнули, и он, по-прежнему не просыпаясь, пробормотал что-то невнятное; его предплечье в движении обнажилось до локтя, и Гебдомерос, который в течение часа терпеливо ожидал его пробуждения, увидел довольно странную татуировку: на ней можно было различить локомотив старой модели, который обвивала змея, кусающая свой хвост. [30] Другой характерной особенностью директора было то, что на полу у кровати он держал большой спасательный круг. «Все-таки необходимо принимать меры предосторожности, поскольку никогда не знаешь, что может случиться», – разъяснял он всем, кто расспрашивал его об этом странном для спальни предмете. Однако его жена к такому зрелищу привыкнуть не могла, она находила, что так кровать становится похожей на катафалк. Усматривая, не без оснований, в такой картине погребальный смысл, она видела в этой привычке дурное предзнаменование. «Увидишь, Марциобарболо, – говорила она своему мужу, – увидишь, этот спасательный круг, так напоминающий похоронный венок, рано или поздно принесет тебе несчастье». Но попробуйте убедить подобного упрямца! Гебдомерос должен был исчезнуть. Постоянно уклоняясь от набегающих волн, он покружил в лодке по комнате, и наконец, израсходовав всю свою энергию и гимнастическую ловкость и избавившись от чувства легкой брезгливости, он вскарабкался на окно, которое, подобно тюремному, располагалось довольно высоко, почти под потолком. Тут же сердце его забилось от радости, и как забилось! Отсюда моментальным взглядом можно было охватить бодрящую панораму расчерченных на белые прямоугольники, квадраты и трапеции спортивных площадок, [31] где молодые атлеты с классической грацией метали диски и упражнялись в беге; подняв плечи и запрокинув голову, они напоминали несущихся в упряжке оленей. После скудной трапезы в обществе тренеров по прыжкам и боксу, этих благородных учтивых господ, каждый раз настойчиво приглашавших к завтраку или ужину с извинениями за непритязательную стряпню и отсутствие изобилия, в полдень, когда Гебдомерос отправлялся в этот сооруженный наподобие крепости город с его внутренними дворами и садами прямолинейной планировки, имеющими вид суровых защитных сооружений, он всегда находил там одних и тех же людей, прекрасно сложенных, пребывающих в полном здравии как духом, так и телом, усердно занимающихся своим любимым делом: созданием « конструкций из трофеев».Так посреди гостиных, к радости гостей и ребятни, возникали эти необычные, строгие и одновременно занимательные устройства. [32]

Конструкции приобретали форму гор, поскольку, как и горы, были порождением некоего внутреннею огня, и, пройдя однажды через катаклизм творения, они закрепили своим мучительным равновесием огненный толчок, спровоцировавший их появление; именно поэтому они были огнестойкими,то есть подобны саламандрам, любящим огонь; [33] они были бессмертны, так как не знали ни восходов, ни закатов, а знали лишь вечно длящийся полдень. Комнаты же, в которых они хранились, были как острова, что лежат за пределами основных навигационных маршрутов, где обитатели иной раз годами ждут, чтобы какое-нибудь нефтеналивное или парусное судно по доброй воле подошло к берегу выбросить несколько ящиков с испорченными консервами. Подобно этим островам они находились в стороне от единого людского потока; в стороне, но все же не настолько, чтобы не различать его ход, не слышать эхо марширующей армии честных тружеников, которые по утрам, еще в предрассветных сумерках, нескончаемым потоком движутся по висящим на стальных опорах мостам в свои жаркие и шумные цехи, чтобы вечером, вернувшись тем же путем к своим тихим домашним очагам, в благочестивой обстановке разделить с женой и детьми скромный ужин. И если иной раз Гебдомерос предавался иллюзиям, то отнюдь не по причине своей наивности или восторженности; он действительно верил, что тот или иной человек умен,и открыто заявлял об этом своим друзьям и знакомым, обманывая себя, поскольку в глубине души знал, что все-таки это не так.Ему хорошо были известны эти люди с тревожными взглядами из-под насупленных бровей, эти немощные и сердитые интеллектуалы, боящиеся и ненавидящие иронию и подлинный талант. Они часто посещали различные кафе, куда приходили с томиком своего любимого поэта под мышкой, такого же жалкого педанта, как и его читатели; в чем-то они отождествляли себя с ним, и то, что удачное стечение обстоятельств сделало его знаменитым, наполняло и их самих сладкой иллюзией славы. Изданный на японской бумаге малочисленным тиражом, обожаемый томик, суть каждой страницы которого умещалась в двух-трех невежественных и псевдоглубокомысленных строчках, ложился рядом с традиционной чашечкой капуччино. [34] Всех этих субъектов Гебдомерос безошибочно узнавал по внешним признакам; во всех этих надоедливых типах от искусства и литературы, в этих не умеющих улыбаться искренне людях с недоверчивыми взглядами он ощущал определенную скованность;он чувствовал, как некий узелмешает им свободно двигать руками и ногами, бегать и прыгать, лазить и плавать, толково изъясняться, писать и рисовать, короче говоря, понимать и творить. [35] Часто он видел этот узел,препятствующий пониманию, и в тех особах, которые в кругу себе подобных имели репутацию мыслящих людей; по этой причине узел для Гебдомероса был знаком бесконечно более глубоким и волнующим, нежели такие символы, как фаллос, якорь или обоюдоострая секира. Люди-узлы,как называл их Гебдомерос, были для него символами человеческой глупости. В конце концов, и на жизнь Гебдомерос смотрел как на огромный узел, развязываемый смертью, но и смерть он полагал еще одним узлом, который в свою очередь распутывает рождение; сон был для него двойным узлом;окончательное же развязывание узла, по его мнению, происходило в вечности, за гранью жизни и смерти. Тем не менее эти печальные обстоятельства не мешали людям пребывать в постоянных заботах о насущном. Понедельник и вторник были торговыми днями; со всех населенных пунктов этого тихого, живущего размеренной жизнью района в город на рыночную площадь молчаливыми, длинными вереницами стекались торговцы и посредники. Многие из них страдали вовремя не вылеченными и потому ставшими хроническими венерическими заболеваниями; за время своего краткого пребывания в городе они успевали в полдень проконсультироваться у специалистов; а те, каков бы ни был результат осмотра, никогда не упускали возможности назначить прием и на следующую неделю.

К концу дня площадь постепенно пустела, сифилитичные торговцы длинными темными рядами расходились из города по ближайшим селениям; площадь становилась безлюдной, словно некое воинское подразделение расчистило ее многократными залпами из карабинов. С булыжной мостовой исчезал разного рода мусор – единственный след рассеявшейся толпы; все, что на ней оставалось, – апельсиновые корки да раздавленные окурки; в этом опустошении бронзовые воины угрожающе демонстрировали на пьедесталах свою мощь, словно следовали за фалангами фанатичных и видимых только им солдат. Высеченные из мрамора и отлитые в бронзе выдающиеся политики и лысые ученые, облаченные в костюмы отвратительного покроя, склонялись над своими книгами, свитками, научными приборами. Солнце, опускаясь за горизонт, отбрасывало лучи на широкую дорогу, связывавшую город с другим, расположенным неподалеку. По ней, возвращаясь по домам, следовали пастухи; все богатство света уходящего дня слепило им глаза и мешало видеть стада, что ужасно злило их. И тогда в раздражении они принимались бранить своих собак, а те, становясь от хозяйских упреков невменяемыми, начинали носиться и лаять, создавая тем самым большую суматоху; не прекращая ругаться, пастухи подносили к лицу левую руку, прикрывали ею, как козырьком, глаза, чтобы лучше видеть, правой же размахивали своими ивовыми прутьями, рисуя в воздухе подобие шлема, какие обычно венчают головы воинов, изображенных на греческих вазах. Закат продолжался, лучи солнца почти горизонтально скользили вдоль дороги, окрашивая в пурпур пыль, тени пастухов и ивовых прутьев. Дорога вытягивалась, она вытягивалась безмерно, диковинно, невероятно. Пересекая окрестности, города и моря, она шла вниз и достигала страны киммерийцев, где благодаря холодным ветрам в горах долго не таял снег; тени пастухов и ивовых прутьев простирались теперь до тех земель, обитатели которых круглый год носили пушистые меховые одежды и чья запутанная мифология насквозь была пронизана эротизмом. [36]

Вскоре солнце полностью исчезло за невысокими холмами на горизонте, и тогда тени распространились по небу и по земле; в это же время слева наверху, освещая пространство, проявился резкий и холодный лунный серп, и освежающее дыхание ночи проникло в город, где постепенно затихали последние звуки человеческой деятельности.

Покинув населенный пункт, Гебдомерос остановился в долине реки, неподалеку от самого большого холма, на который собирался подняться. [37] С минуты на минуту он должен был приступить к ночному восхождению. Чувствуя, что необходимо сосредоточиться, он уселся на камень, предварительно положив на него аккуратно сложенное пальто, и погрузился в глубокие размышления; мало-помалу с прошлого спала пелена, и Гебдомерос с удовольствием растворился в ностальгических воспоминаниях. Тоска по прошлому, в том числе и по тому прошлому, по которому у него не было никакого повода тосковать, составляла одну из основных его слабостей. По этой причине он любил спать днем; он говорил, что ничто не вызывает такие глубокие воспоминания о прошлом, как моменты, предшествующие полуденному сну и непосредственно следующие за ним. Рассуждая об этом со своими друзьями, он добавлял, что все дело здесь в тренировке; ему бы хотелось видеть в друзьях духовных избранников, но они таковыми не являлись, а были людьми крепкими и здравомыслящими, даже бесхитростными, а зачастую и ленивыми душой, чтобы моментально уловить потребности его исключительной натуры и утонченного ума. «Приступая к работе, – говорил Гебдомерос, обращаясь к своим друзьям, – мы спотыкаемся и набиваем шишки, пачкаются стены вокруг нас, тускнеют вещи, которых мы касаемся; наши личные дела приходят в беспорядок; на полу валяются скомканные бумаги и грязные тряпки; мы надеваем на себя, не желая того, маску шута; выходим на улицу, не зная, что спина наша разрисована, а нос вымазан зеленой краской; естественно, это заставляет прохожих оборачиваться и смеяться нам вслед. Затем с годами приходит опыт, и мало-помалу над инстинктами начинают преобладать дисциплина, знание, мастерство. Мы начинаем ощущать в себе силы и способности, свойственные хирургу высочайшего класса; разумеется, вспомнив о своей юношеской горячности, мы отмечаем, что в наших действиях появляется определенная медлительность; но при этом наши творения множатся, громоздятся друг на друга и, превращаясь в огромное наследство, формируют неслыханные фонды; возникают прочные основания для всякого рода глубинных процессов; для тех, кто подает надежды, открываются неограниченные кредиты; наши создания путешествуют по всему огромному миру, достигая дальних, еще не исследованных стран; поэтому говорю я вам, друзья мои: сосредоточьтесь, не спешите растратить свои силы; если вы определили для себя мишень, рассмотрите ее анфас, в профиль, в прочих ракурсах; дайте ей исчезнуть и проследите, какая форма возникнет на ее месте, чтобы вызвать в вас воспоминания о ней; посмотрите, с какой стороны она напоминает лошадь, с какой – карниз вашего потолка; когда она принимает вид лестницы, когда – шлема с плюмажем; в каком положении она напоминает Африканский материк, имеющий форму огромного сердца. Сердца земли – большого и горячего, осмелюсь даже сказать – слишком горячего; сердца, бьющегося слишком сильно, чтобы не испытывать потребности сдерживать себя. Согласно предсказаниям одного великого поэта, умершего несколько лет тому назад, Африка – континент последней мировой цивилизации, которую человечеству предстоит пережить, прежде чем Земля окончательно остынет, как остыла в свое время Луна. Однако в настоящее время эти безрадостные прогнозы никого не волнуют, тем более вас, кто давно преуспел в сложной игре с изнанкой времени и в бесконечном поиске различных углов зрения; но не следует обольщаться, ибо вам придется постоянно отражать насмешки скептиков, противопоставляя им свое упорство охотников за глубокими метафизическими смыслами, великодушие, благородство, врожденный лиризм своих натур. Именно вам, тем, кто верит в пространство еще меньше, чем во время, предстоит постоянно следить за размеренным продвижением человеческих рас, которое ничто не может остановить; вам суждено всегда жить в блаженном, свежем полумраке комнат, за закрытыми, спасающими от дневной жары шторами, размышляя над выученными наизусть теоремами, врезавшимися в память как вечерняя молитва, которой обучил жаждущего плотских удовольствий юнца лицемерный учитель». Так говорил Гебдомерос, и ученики, к которым присоединились несколько моряков и местных рыбаков, молча внимали ему; а поскольку они все плотнее окружали его, он вынужден был поступить так, как поступал в таких случаях беседующий с апостолами Христос: он встал на нос пришвартованной к берегу лодки и продолжил свою вдохновенную речь. Вдали, на востоке, за возвышающимися над городом холмами, целомудренно атаковала небо заря.

«Что за шум доносится с темных улиц?» –спросил философ Лифонцио, подняв голову к окну комнаты, где работал за заваленным книгами и бумагами столом. Он жил в скромной квартире над одной из аркад, окружавших главную площадь города, в центре которой на низком постаменте возвышалась и хорошо была видна из окна статуя. Она изображала отца Лифонцио, тоже философа очень знаменитого, чьи выдающиеся труды побудили сограждан воздвигнуть в его честь памятник посреди самой большой и красивой площади города. Окружавшие ее дома были весьма невысоки, что позволяло видеть холмы со склонами, усеянными многочисленными усадьбами и террасами с великолепными садами. На вершине самого большого холма виднелась постройка, как утверждали – монастырская, напоминавшая, однако, то ли крепость, то ли казарму, то ли пороховой склад. Строение окружала зубчатая стена с бойницами.