Шрифт:
Я прямо-таки обалдел от всего этого. Вот так петрушка! Оказывается, Мец-майрик умеет стрелять из винтовки, да еще как! Теперь я на нее смотрел совсем другими глазами, и не только я, но и все присутствующие.
Но тут… тут нани вдруг ни с того ни с сего ткнула себе в глаз сухим кулачком и стала отчаянно тереть его.
— Вай, что-то попало мне в глаз! Тьфу, будь оно неладно, наверное, какая-нибудь проклятая мошка. Вай, как больно! — бормотала она. — Как же я теперь буду из ружья целиться?..
И нани, не отнимая рук от глаз, терла их до тех пор, покуда они не покраснели и не начали слезиться по-настоящему.
— Нет, не мошка попала, а та самая птица, которую ты должна была подстрелить. Не дождавшись выстрела, сама залетела тебе в глаз! — крикнул яланчи, громко ударив в бубен.
Последние его слова потонули в оглушительном хохоте сельчан. А лицо нани стало красное-красное, ну прямо как ее красная длинная сатиновая рубашка, что она носила под зеленым архалуком.
Лишь один Грантик не участвовал в общем веселье. Он стоял и исподлобья сердито смотрел на нани…
Тут Мец-майрик, будто что-то вспомнив, повернулась к пахлевану, сидевшему на веревке, свесив ноги в одну сторону, и крикнула:
— Ну, сынок, покажи-ка еще что-нибудь, и мы разойдемся по домам.
— Да, да, покажи еще нам, на что ты способен, — поддержали ее из задних рядов.
И все стали смотреть на приезжих циркачей. Сразу стало видно, что Мец-майрик и всем остальным стало немножечко жаль нани и потому они, наверное, сделали вид, что не замечают, как она смутилась.
Снова заиграли зурначи, и снова взвился в воздухе пахлеван, словно повиснув на своих раздувшихся широченных атласных шароварах, потом с размаху боком опустился на канат. Когда же он поставил полный стакан воды на лоб и с задранной головой медленно, на ощупь пошел по веревке, не пролив ни одной капельки, восторгу нашему не было предела.
А потом яланчи с шутками и прибаутками обошел народ, собирая в пестрый хурджин плату: яйца, сыр, лаваш и связанных за ноги цыплят. Бросили туда и мы нашего сонного, разморенного жарой цыпленка.
Солнце уже готовилось нырнуть за высокий хребет, и синеватые тени протянулись по равнине от ближних отрогов, когда пахлеваны стали собираться в путь.
Я шел рядом с Мец-майрик, крепко держа ее за руку. Меня все еще распирало от гордости за недавний бабушкин триумф. По правде говоря, я не ожидал от нее такой прыти.
— Мец-майрик, а жалко все-таки, что нани отказалась от спора. Вот было бы здорово, если бы ты подстрелила птицу на лету, а? Мы бы им всем показали.
— И хорошо, что она отказалась.
— Почему? — Я даже придержал шаг от удивления.
— А потому, что нани права: я в жизни не держала в руках винтовки и не умею стрелять.
Я резко остановился, бросив ее руку. Злость и досада вдруг переполнили меня.
— Зачем… Зачем, зачем ты мне-то об этом говоришь?
— А затем, чтобы нани не задирала передо мной нос. А то все время похваляется: она и стрелять умеет, и на медведя охотилась, и никого и ничего не боится… Э-э, да что тут говорить. Еще неизвестно, рискнула бы она чувалом пшеницы или нет!
— Нет, — прервал я ее, топнув ногой. — Зачем ты рассказала об этом мне, мне… Зачем? — Слезы так и брызнули из моих глаз.
В страшном огорчении я бросился прочь от Мец-майрик, оставив ее в растерянности на дороге.
— Геворг! Геворг! — услышал я вдогонку. — Вернись, вернись, я тебе говорю!
Но я, не обращая внимания на ее зов, бежал, размазывая по лицу слезы…
В ту ночь я не вернулся к Мец-майрик, а остался ночевать с Грантиком, у нани.
Коркот
Про Мец-майрик на селе говорили, — разумеется, с любовью и гордостью, — что, если за ней не смотреть в оба, она вмиг раздаст каждому встречному и поперечному все, что имеется в доме…
— Мец-майрик, когда ты сваришь коркот? — приставал я к бабушке, потому что лучше ее никто не мог приготовить кашу из пшеничной крупы.
— Не знаю, Геворг-джан.
— Почему?
— Потому что коркот весь вышел. Правда, в кладовке осталось немного пшеницы, но ведь ее еще нужно смолоть.
— А ты ее смели, вот и будет из чего варить кашу, — не отставал я, потому что немыслимо приехать на летние каникулы в Дзорагет и не отведать бабушкиной каши из коркота.
— Ну ладно, завтра мы с тобой сходим к дедушке Ашоту и попросим его смолоть пшеницу, а вечерком сварю тебе кашу.
Наутро Мец-майрик попросила у Акопа Мурадянца по прозвищу Настоящий Мужчина его старого ишака. А прозвали его так потому, что он всех любил учить уму-разуму. А сам не то что по-мужски, по-человечески ничего никогда не сделает. Понимаете, ну за что ни возьмется, все у него получалось кувырком, все!