Ум, эрудиция, стиль, юмор (когда что-то рассказывает, хоть и с официальной трибуны, люди покатываются), сотни статей, уникальные по блеску интеллекта книги, сонм учеников — драматургов и критиков, она и профессор, и доктор, и заслуженный деятель искусств, — разве не будешь счастливым, когда такая «великая медведица пера» вдруг обратит на тебя внимание, заметит, одарит теплым словом.

Не только своего любимого драматурга Островского, но и прозу Толстого она способна цировать по памяти страницами. Вышла из зрительного зала после премьеры в Московском тюзе «Наташи Ростовой» и заговорила толстовским текстом, поблескивая своими темными умнющими глазами. Если б спектакль не понравился, подумал я тогда, продолжая оставаться в авторском страхе перед критической оценкой, не впала бы она в этакое упоение, просто бы потихоньку сбежала…

А вскоре в журнале «Театр» (№ 11, 1979) появилась ее большая серьезная статья о спектакле по моей пьесе «Наташа Ростова», поставленной талантливым Юрием Жигульским к 150-летию Льва Толстого. Дальше в книге вы увидите полный текст этой статьи, пока же смею еще раз обратить внимание на содержавшиеся в ней слова, вынесенные в один из эпиграфов к этой главе: «Именно Далю Орлову принадлежит честь первым в советском театре вывести на сцену образ Толстого… позволивший ожить легенде, услышать и увидеть титана…»

Возможно, кто-то оспорит оценку Вишневской. Но, конечно, это буду не я…

Спросят: а так ли важно, что первый? В искусстве, известно, не очередность принципиальна, а качество сделанного. Первый не тот, кто «раньше», а тот, кто «лучше»: не кто раньше пришел, а кто выше взошел. В мире прекрасного отсчет ведут от лучшего.

Перечитывая сейчас — три с лишним десятилетия спустя — «Ясную Поляну», отойдя от нее невероятно далеко, до полного, кажется, обрыва родственных связей, а значит, получив возможность судить о ней со всей возможной непредвзятостью, я с удивлением обнаруживаю, что нет, не подвел себя в те времена: то, что читаю сегодня — полноценно, драматургически изобретательно, тут есть во что вглядываться…

Похоже, что первое получилось отнюдь не второсортным. Потому, наверное, и пробилось к людям первым.

Собственно, каждый может сам составить мнение о пьесе — она опубликована в этой книге. Причем я впервые показываю оригинальный вариант, тот, которого не коснулись изменения, произведенные в свое время по требованию политической цензуры. Об этом мы еще дальше поговорим…

Расскажу дальше и о том, почему, с моей точки зрения, именно в связи с показом Льва Толстого на театральной сцене критики неизменно подчеркивали факт «первенства». Ни с какими другими историческими фигурами не было, пожалуй, столь трудно одолимых проблем, как с Толстым. Доведение данного замысла до премьеры, после многих неудавшихся попыток других авторов, и тогда рассматривалось, да и сейчас, думаю, так выглядит, как реальный прорыв в творческом освоении многосложного материала, и в не меньшей степени — как прорыв сквозь охранительно-запретные редуты, возведенные тогда властвующей идеологией.

Все это я отлично видел, понимал и был готов действовать. Срабатывала, возможно, еще и спортивность характера. Думалось: что с того, что предшественники терпели поражения на этом пути? А я обязан победить! Слишком многое тогда во мне уже соединилось, чтобы не верить в удачу. Будто некая высшая сила вела…

Примерно в одном возрасте с Толстым засели мы за главные свои произведения — он за «Войну и мир», я — за «Ясную Поляну». Не смейтесь, пожалуйста, я же понимаю, что каждый брался за свое и по собственным силам. Просто хочется отдасться легкому очарованию мистики, пусть она и кажется порой значительнее, чем есть на самом деле. Действительно, так совпало! Не более того…

Толстой вошел в мою жизнь, не представившись. Мы с ним уже активно общались, а я все еще не подозревал, с кем имею дело.

Мне было лет одиннадцать-двенадцать, то есть через год-другой после войны, когда маму на лето назначили директором пионерского лагеря. С весны в нашу комнатушку, выходящую в бесконечный коммунальный коридор, стали являться молодые люди того и другого пола — наниматься в пионервожатые и физкультурники. По-нынешнему говоря, мама прямо на дому проводила кастинг. Но дело не в этом. Дело в том, что однажды к нашему дому подвезли на грузовичке и горой вывалили прямо на пол книги — основательно бывшие в употреблении, но весьма разнообразные по тематике. Кто-то заранее побеспокоился, не без маминого, думаю участия, чтобы в будущем пионерлагере была библиотека.

«Ваше любимое занятие?.. Рыться в книгах» — это и про меня. Тогда тоже. Рылся. Пока в один счастливый момент не выудил из этой горы потрепанный кирпичик: тонкая рисовая бумага, еры и яти, обложек нет, первых страниц нет, последних нет. Автор — инкогнито.

Глаз упал на начало, которое не было началом, а дальше я оторваться от текста не смог. Я вошел в него, как в новый дом, где почему-то все оказалось знакомым — никогда не был, а все узнал. Поразительно! Казалось, неведомый автор давно подсматривал за мной, все обо мне узнал и теперь рассказал — откровенно и по доброму, чуть ли не по родственному.

Написано было: «… По тому инстинктивному чувству, которым один человек угадывает мысли другого и которое служит путеводною мыслью разговора, Катенька поняла, что мне больно ее равнодушие…» Но сколько раз и со мной случалось, что и с неведомой Катенькой: в разговоре инстинктивно угадывать «мысли другого»! Как точно…

Или в другом месте: «…Глаза наши встретились, и я понял, что он понимает меня и то, что я понимаю, что он понимает меня…» Опять лучше не скажешь! «Я понимаю, что он понимает…»