— Так, кое-что. Мою мать зовут Лора. Я знала кого-то по имени Пенни, возможно, это была какая-то маленькая девочка. Я никогда не жила одна. Я серебряными ножницами срезала розы в саду.

— А еще вы знаете толк в дизайне.

— Возможно. Вы говорите это только потому, что я все переставила… — Стефани слегка отстранилась от Жаклин. — А откуда вы знаете, что я переставила мебель дома в гостиной?

— Этого я не знала. Но нисколько не удивлена. Те две недели, что вы здесь работаете, я наблюдала за вами, и с первого же дня вы только и делали, что переставляли все, что есть в магазине.

— Ой! Я и не знала… Извините.

— С какой стати вы извиняетесь?

— Это же ваш магазин, а не моя гостиная.

— Однако, чем больше вы относитесь к нему как к своей гостиной, тем лучше он выглядит. Сабрина, я ведь могла остановить вас в любую минуту, но не сделала этого, потому что у вас очень хороший вкус и прекрасно развито чувство меры и гармонии. Мне нравится все, что вы сделали. Я предполагаю, что вы раньше работали художником по интерьеру или по крайней мере занимались меблировкой квартир. Расскажите мне, что случилось. Вы попали в аварию? Получили какую-то травму?

Стефани отвела прядь волос, обнажив шрам на лбу.

— На судне произошел взрыв. Макс помог мне выбраться и поддерживал меня на воде, пока нас не подобрало другое судно. Это он так говорит, сама я ничего не помню. Я два месяца пролежала в марсельской больнице, там оказался великолепный хирург, специалист по пластическим операциям. Макс говорит, что сейчас я выгляжу так же, как и прежде. Только…

— Да? Было еще что-то?

Стефани кивнула. Она не рассказывала об этом ни Роберу, ни Максу, но Жаклин ей захотелось рассказать.

— Около недели назад я позвонила в эту больницу в Марселе и поговорила с одним из врачей, у которых лечилась. Видите ли, того, что там со мной происходило, я тоже большей частью не помню, вот мне и захотелось узнать, что он раньше говорил мне про потерю памяти. Врач сказал, что, на его взгляд, дело не в том, что меня чем-то ударило по голове. Есть еще что-то такое, о чем я сама не хочу вспоминать, о чем напрочь хочу забыть, вот я и забыла вообще все. Он назвал это психогенной амнезией.

— Он же не может утверждать это наверняка.

— По его словам, они с коллегами обсуждали между собой мой случай и сошлись во мнениях.

— Ну ладно. А вы-то сами что думаете?

— Не знаю. Я все время думаю: что же это я сделала, что захотела выбросить все из головы?

— Может быть, тут не обошлось без кого-то еще, без чего-то такого, что вы видели или слышали, — ласково сказала Жаклин. — Почему вы вините только саму себя?

— Потому что чувствую, что и сама виновата. — Она произнесла эти слова еле слышным голосом. — Я не могу это объяснить, но просыпаясь утром, я думаю: что-то я сделала не так. А что именно я не могу вспомнить. Потому что вообще ничего не помню.

— Бедняжка, — снова сказала Жаклин и еще сильнее прижала Стефани к себе. Стефани позволила Жаклин крепко обнять себя; она чувствовала себя в безопасности и всей душой желала бы продлить это мгновение. Сейчас ей не нужно было терзать себя мыслью, кто она и что сделала. Она просто была рядом с Жаклин и, как губка, впитывала уверенность и самообладание этой женщины.

Стук в дверь заставил их вздрогнуть.

— О, Господи, уже пора открывать, а мы еще не разобрались с этими свертками. — Жаклин осторожно отстранила Стефани от себя и, встав, принялась одергивать шерстяную юбку, поправлять шелковую блузку, приглаживать ладонями волосы, которые и так были гладко причесаны. — Я открою дверь, а вы, Сабрина, отнесите, пожалуйста, оставшиеся свертки в служебную комнату и вскройте их, позже мы все уберем. И вот еще что, дорогая, — она дотронулась до руки Сабрины, — мы вернемся к нашему разговору. То время, что мы с вами провели вместе, многое для меня значило.

Стефани все дрожала — настолько неожиданно начался очередной обычный рабочий день.

— Да, все было замечательно. Спасибо. — Подобрав лежавшие на полу свертки и оберточную бумагу, она прошла через заполненное старыми вещами помещение и вошла в служебную комнату магазина. — Я включу свет.

— Хорошо. — Жаклин уже стояла у входной двери, и в ту секунду, как она ее распахнула, Стефани щелкнула выключателем, вспыхнул свет, озаряя прихотливо изогнутые линии старинной мебели, полуматовые фарфоровые изделия в старых шкафах, кашемировые покрывала изумительной работы, блеклые краски на старинных гобеленах.

Словно солнце, которое покажется из-за огромных черных туч и снова скроется. А потом внезапно окружающий мир озаряется таким ярким светом, что мы, словно после сна, чувствуем всю красоту и радость жизни.

Ах, как бы это было замечательно, подумала Стефани, внезапно почувствовав неодолимое желание увидеть весь окружающий мир, а не только Кавайон, дом с постелью Макса. Как было бы здорово узнать и почувствовать все это.

Она стояла в служебной комнате у дубового стола. Здесь были свалены грудой подарки, которые нужно упаковать, лампы, которые нужно чинить, гобелены — их нужно было развесить, нераскрытые коробки, доставленные утром… На небольшом письменном столе стоял компьютер для регистрации чеков на проданные товары, пустая банка от кофе с карандашами и ручками, недопитая вчера кружка кофе. Стефани машинально отнесла кружку в раковину, вымыла и поставила на край сохнуть. Подняв с пола моток глянцевой ленты, она бросила его в ящик к остальным, потом сдвинула лампы, вазы и блокноты для записей в сторону и освободила место для принесенных свертков. И все это время она думала о своем. Я не смогу почувствовать это, пока буду с Максом. Я зависима от него и все, что я знаю, связано с ним. Но я хорошо живу; я должна быть благодарна ему; у меня нет никакого права жаловаться на судьбу.