Он. Я прошу тебя…

Она. Опять боишься! И тебе не надоело всех бояться: жены, милиционера, секретарши, толстячка, меня, себя?

Он. Тебе очень хочется меня оскорблять?

Она. Невероятно. Я только слов не могу найти. Понимаешь, мне обидно. Я давно хотела сделать одну вещь и не решалась. И вот пока я не решалась, ты сам ее делаешь.

Он. Какую вещь?

Она. Ну-ну! Вся моя беда в том, что я все понимаю. Не хочу понимать, но понимаю. Да… о чем мы? О Химках. Так мы не поедем туда, потому что там мы сядем на пароходик, и пароходик будет тоскливо гудеть, а в репродукторе, как всегда, будут петь песенку «Женщины, моряки, неприятности», и твоя решительность угаснет, и ты возьмешь ключ от каюты. И все у нас опять потянется зачем-то. Мы не поедем в Химки. Мы лучше споем с тобой хором сами про женщин, про моряков и про неприятности. Или погудим дружно, как пароход.

Он. Перестань!

Она. Перестань! — это я буду говорить своей собаке. Песику, которому месяц и который еще не ездил воровски в каютах и который…

Он. Что с тобой происходит?

Она. А вот этого ты не поймешь.

Он (вдруг бешено). Куда уж мне! Мне надоело! Я всю жизнь слышу, что я не пойму чего-то! Невероятно тонкого, важного, таинственно женского! И всегда вот это произносилось также, потрясающе загадочно! Я слышал это от всех, начиная с жены.

Она. Кончая женой. Так будет лучше! Какие одинаковые женщины тебе попадались. И как ты заводишь себя, чтобы быть решительнее. Ну хорошо, я тебе скажу. Женщина должна любить или быть любимой, хотя бы одно из двух. Иначе она чувствует себя старухой. Но я всегда где-то внутри знала, что этого ты боишься… Ты боялся, что я (засмеялась ) тебя полюблю… и что все станет серьезно и тяжело. Но что же делать — я не умею шастать по каютам легко и весело. Мне худо, когда легко и весело. Видно, возраст не тот: и все у нас — кончилось. Только я не решалась сказать тебе это. Но ты решился раньше. Я благодарна тебе. Молодец! Мы — расстаемся!

Он. Ты что?

Она. Но что ж ты не радуешься? Ты ведь решил это сделать перед моим приездом. Тебе ведь объяснили, что в твоем новом положении ты не имеешь права даже так, даже легко и весело. Ты ведь рас-ста-ва-ть-ся сюда пришел. Дурак! До чего банально. Нельзя было так банально! Ну — «повернулась и пошла».

Он. Подожди.

Она. Убери руки!

Он. Ты никуда не пойдешь!

Она. Убери свои мерзкие руки!

Он. Ты никуда не пойдешь!

Она. Ай-яй-яй. Конечно, предавать меня было легче, когда ты меня не видел. А сейчас ты не так уж меня боишься? Да? А завтра ты совсем не будешь меня бояться? Ты будешь бояться остаться без меня. Да? А послезавтра ты будешь тосковать. Сильно тосковать. Ничего, это пройдет. Это — привычка! Все-таки больше года вместе. Но запомни: я тебе клянусь, никогда, ничего больше не будет. Я уезжаю. Все!

Он. Как хочешь.

Она. Ну вот и хорошо! Прощай!

Он. Я устал от всего этого! Я не жил все это время. Это было как сумасшедший дом!

Она. Видишь, как все было плохо. Теперь отдохнешь. (Дотронулась до его лица почти нежно) И я отдохну. Был тяжелый год! Я завишу от солнца. Есть люди, которые зависят от луны — лунатики. А я — от солнца. Я — солнечник. В этом году большая солнечная активность. Наверно, поэтому все так. (Засмеялась.) Ну, иди, иди!

Он взглянул на нее, помолчал, а потом решительно пошел прочь.

Пошел… (Смеется) Молодец! (Вдруг нежно) Кирилл… Кириллушка!

Он тотчас оборачивается и с ожиданием глядит на нее.

(Вдруг улыбнулась, протяжно). Да пропади ты пропадом, Кириллушка! (Убегает)

Затемнение.

В квартире Ирины. Подруга одна. Потом входит Ирина.

Подруга (Ирине). Как там было?

Она. Было.

Подруга. Отрезвела? Можно еще.

Она. Нет, после этого мне плохо. Я не умею пить. (Увидела карты в руках подруги.) Гадала?

Подруга. Гадала.

Ирина молча ставит пластинку. Музыка.

Ты чего?

Она. Потанцуем.

Подруга. С кем?

Она . А с кем хочешь. Вообрази и танцуй.

Они танцуют поодиночке.