Судя по вниманию, которым светлейший князь окружил заезжего жениха и его родителя, брачный союз его вполне устраивал. Но тут случилось неожиданное: жених приглянулся императрице. Екатерина отняла младшего Сапегу у князя, приблизила к себе и, вволю натешившись молодым фаворитом, пристроила его в женихи своей племяннице. Об этом доложил датский посол Вестфален королю: «Государыня прямо отняла Сапегу у князя (Меншикова. — Н. П.)и сделала своим фаворитом, намереваясь, как скоро прискучит, поженить его на своей племяннице». С легкостью необыкновенной было предано забвению событие, состоявшееся 13 марта 1727 года, когда в пышно убранном дворце Меншикова под гром артиллерийских залпов, звуки оркестра в присутствии столичной знати праздновали помолвку Сапеги со старшей дочерью светлейшего князя. Александра Даниловича подобный разворот событий не огорчил — его осенила мысль (подсказанная прусским послом Мардефельдом) о том, что в России есть более подходящий жених для его дочери, чем Сапега, — наследник престола великий князь Петр Алексеевич. Возможность породниться с царствующей фамилией затмила все остальные заботы, во всяком случае, отодвинула их на второй план. Остановка за малым — надлежало убедить императрицу в необходимости и полезности для России этого брачного союза, который непременно должен быть запечатлен в «Тестаменте» в качестве воли самой Екатерины.

В случае реализации этого плана у Меншикова исчезала опасность оказаться в опале, так как овладеть волей отрока, по его мнению, не представляло большого труда, а у возмужавшего императора не поднимется карающая рука на тестя.

Мысль о воцарении Петра II импонировала не только Меншикову, но и представителю древнего аристократического рода князю Дмитрию Михайловичу Голицыну. Когда 7 мая 1727 года, то есть на следующий день после кончины Екатерины I, секретарь Верховного тайного совета Степанов стал зачитывать «Тестамент», Голицын после прочтения первого пункта прервал его репликой: «Довольно, довольно, остальное прочитать можно на досуге». [40] Этим потомок Гедиминовичей давал понять присутствующим, что он вполне удовлетворен провозглашением законного претендента на корону и готов полностью пренебречь волей бывшей служанки пастора Глюка, незаконно занявшей трон. Это пренебрежение, между прочим, выражалось и в том, что никто из рода Голицыных не пытался при Екатерине получить какой-либо придворный чин.

Тем не менее «Тестамент» был прочитан до конца. Присутствующие стали поздравлять нового императора и присягать ему. Стоявшая перед Зимним дворцом гвардия тоже присягнула императору Петру II и прокричала «Виват!». Вслед затем присутствовавшие отправились к обедне и молебну, а затем возвратились в зал, где началось заседание Верховного тайного совета. Юный Петр Алексеевич занял свое место в императорском кресле под балдахином.

21 июля Петр приехал в Верховный тайный совет и произнес заученную речь, несомненно составленную Остерманом. Ее можно понять как программу царствования. Эта речь близка по содержанию к письму Петра к своей сестре Наталье Алексеевне:

«После как Бог изволил меня в малолетстве всея России императором учинить, наивящшее мое старание будет, чтоб исполнить должность доброго императора, то есть чтоб народ, мне подданный, с богобоязненностию и правосудием управлять, чтоб бедных защищать, обиженным вспомогать, убогих и неправедно отягощенных от себя не отогнать, но веселым лицом жалобы их выслушать и по похваленному императора Веспасиана примеру никого от себя печального не отпускать». [41]

После провозглашения Петра Алексеевича императором его самого и сестру Наталью поселили во дворце Меншикова. Светлейший выделил в их распоряжение половину роскошного здания. В результате великий князь и его сестра оказались как бы в почетном заточении: никому не дано было общаться с императором без присутствия самого князя либо членов его семьи. Изоляцией Петра и Натальи Меншиков пытался устранить возможность неугодного ему влияния.

О том, что предусмотренная Меншиковым изоляция была необходима, явствует из эпизода, запечатленного Маньяном: сын Меншикова, однолеток с царем, «играя с ним, как-то однажды сказал государю, что он сам господин своего желания и никто не может его теперь принудить заниматься тем, к чему у него нет охоты». Слова эти стали известны Меншикову, и он наградил сына тумаками и заточением в кордегардию. [42]

Возросшее влияние Меншикова сразу же после оглашения «Тестамента» отметили многие дипломаты. Барон Мардефельд писал 24 и 26 мая 1727 года: «Могущество Меншикова невообразимо возросло в несколько дней. Он вполне овладел душой и личностью молодого императора, который окружен лишь креатурой Меншикова, и для предохранения его от влияния других лиц он живет в доме Меншикова. Князь уступил императору половину дворца и домик в саду… Одним словом, все, что пожелают князь Меншиков и барон Остерман, могло считаться уже исполненным, и правительственный совет, по всем вероятиям, в скором времени сделается только пустым украшением. Этим, однако, князь вызовет одни лишь несогласия и повлечет на себя неугасимую ненависть. Вчера он велел объявить себя генералиссимусом; легко разуметь, какие от этого произойдут столкновения между ним и герцогом Голштинским». [43] (Герцог сам претендовал на этот чин.)

Церемония пожалования Меншикову чина генералиссимуса была разыграна по заранее составленному сценарию и отвечала вкусам светлейшего. 24 мая Петр II вошел в апартаменты Меншикова и, по словам саксонского дипломата Лефорта, заявил: «Я уничтожил фельдмаршала!»

«Эти слова, — продолжал Лефорт, — привели всех в недоумение, но, чтобы положить конец всем сомнениям, он показал бумагу князю Меншикову, подписанную его рукой, где он назначал Меншикова своим генералиссимусом».

Лефорт тоже отмечал возросшее могущество князя: «Здесь никогда не боялись и не слушались так покойного царя, как теперь Меншикова, все преклоняются перед ним, все подчиняются его приказаниям и горе тому, кто его ослушается». В очередном донесении Лефорт писал: «Меншиков продолжает сажать в темницу не только тех, которые совершили какое-нибудь государственное преступление, но и всех тех, которые находят что-нибудь сказать против его верховной власти. Такие насилия возбуждают неудовольствия, правда, что его все очень боятся, но зато и ненавидят».

Против усиления могущества светлейшего князя роптали не только светские вельможи, но и духовные иерархи. Едва ли не самый влиятельный из них, Феофан Прокопович, человек осторожный и ловкий, все же однажды осудил всесилие Меншикова: «Государыня императрица благоволила немного ошибаться в том, что светлейшего князя изволила допустить до всего, за что все на него негодуют, так что и ее величеству не очень приятно, что она то изволила сделать… А ныне многие негодуют, особенно за светлейшего князя, что ее величество изволила ему вручить весь дом свой, и Бог знает что будет далее». Министр иностранных дел Франции в письме своему представителю в России писал 2 сентября 1727 года, то есть накануне падения Меншикова: «Всеобщее недовольство русских неограниченной властью князя Меншикова недавно только обнаружилось». [44]

Меншиков не довольствовался предстоявшей женитьбой великого князя на своей дочери. Он попытался укрепить свое положение еще одним брачным союзом с царствующей фамилией и вознамерился женить своего сына Александра на великой княжне Наталье Алексеевне, сестре императора. Однако предполагаемая невеста ответила решительным отказом, причем высказала его «очень резко в презрительных выражениях, весьма глубоко поразивших князя Меншикова».

В обстановке, когда отовсюду раздавались голоса осуждения его намерениям, Меншикову ничего не оставалось, как спешно оформить брачные узы.