– Но ведь он не прогнал ее, как сделал это с Монтеспан?

– Конечно, король мог бы устроить процесс. Тогда Ментенон ни много ни мало обвинили бы в политическом заговоре. Но в этом случае король невольно становился посмешищем в глазах тех, кто отоваривал его от этой женитьбы, взывая к благоразумию.

Что же сделал король, пока весь двор, затаив дыхание, ждал его реакции? Он удивил всех и повел себя так, словно ничего не произошло: вместо того чтобы сослать предательницу, устроил свое ежедневное совещание с министрами… в ее комнате!

Король и министры заняли места друг напротив друга. За спиной Людовика сидела мадам де Ментенон, притаившись в своей «нише» – кабине, обитой деревом, которую она, страдая болезненной мнительностью, велела соорудить, чтобы… защититься от наводнения. Время от времени король даже советовался с ней. Но это была одна видимость – ведь она могла давать лишь ответы общего характера. Но, увы, когда Ментенон решила высказаться без разрешения короля, в то же мгновение на нее обрушился гнев супруга.

– Его величество был не готов признаться перед двором, что позволил этой мнимой святоше обмануть себя, и поэтому решил еще чаще, чем раньше, показываться в свете с какой-нибудь дамой. Но между ними все было кончено.

За старой печью мы обнаружили небольшую постель из соломы, рядом с которой лежали пакетик со свежим инжиром, льняной мешочек с несколькими кусками хлеба и еще один, гораздо больший, – полный сыра. Рядом стояли полупустая бутылка красного вина и красивый бокал, разрисованный голубыми узорами. Убежище освещалось большой свечой, наполовину сгоревшей. – Значит, здесь и спит наш летучий голландец, – презрительно заметил Атто. – Поэтому он постоянно появляется у нас на пути. Ты посмотри только, как много сыра он ест: слишком много, как все голландцы. Теперь я понимаю, отчего он так болтлив.

Однако постепенно нас начал одолевать голод. Аббат нехотя взял кусочек сыра качкавал, положил его на хлеб, сверху – половинку инжира (нет ничего вкуснее сладкого фрукта на соленом сыре!) и с удовольствием откусил. Я тоже, почувствовав сильны голод, сделал себе такой же бутерброд, а потом мы раздели с Атто вино. Я съел свою скромную еду за несколько минут, а Атто долго жевал ее, затем отложил сыр и довольствовался одним хлебом с инжиром:

– Я не могу видеть этот сыр. Во Франции его тоже начали добавлять ко всем блюдам. И я все больше ненавижу его.

Пока я заканчивал свою незамысловатую трапезу, Атто покопался в соломенной постели и нашел в ней расческу, пару деревянных башмаков и горшочек с солеными сардинами.

– Уверен, что он купил всю эту гадость у уличных торговцев, – сказал Атто не без презрения, удивляясь скромным привычкам Альбикастро.

Наконец мы встали. В северной части этажа мы обнаружили большой стол из ореха с огромным выдвижным ящиком, который, как и только что открытый комод, выглядел весьма подозрительно.

– Довольно большой, – заметил Атто. – В нем вполне можно было бы что-нибудь спрятать.

Аббат попробовал открыть ящик ножом.

– Он не закрыт, лишь дверцу заклинило, – сказал он.

Тогда мы попытались подвинуть его руками, что стоило немало времени и сил.

– Даже если принять во внимание эту историю с отравлением, все заговоры и предательства, – решил я поразмышлять вслух, – галерея жен и возлюбленных его христианнейшего величества короля действительно не такая уж и впечатляющая.

– Тем не менее при дворе до сих пор с презрением и язвительностью говорят о моей Марии, – с жаром заявил Атто и громко засопел, пытаясь справиться с ящиком. – Придворные считают, что неудавшаяся жизнь обнаружила в ней холодную, честолюбивую и расчетливую особу. Более снисходительные замечают, что она не блистала умом, хотя и могла вести остроумную беседу. «Она была остра на язык, но не обладала здравомыслием, – смеются они. – Она была пылкая, импульсивная, ее приступы гнева могли производить впечатление, но потом они становились отталкивающими». Все это произносили злые языки. Неприязнь к Марии так никогда и не прошла. Даже сейчас, через пятьдесят лет, после множества любовниц короля.

– И как вы это объясняете?

– Мария была иностранкой, вдобавок из Италии, как Мазарини. Французы были сыты по горло итальянцами, которых Мазарини толпами привозил во Францию. А затем еще пришло видеть, как одна из его племянниц вскружила королю голову!

– Но ведь у короля после нее было очень много любовниц. Неужели это возможно, чтобы двор все еще помнил мадам коннетабль? – упорствовал я в надежде выудить у Атто какие-нибудь намеки на тайные контакты короля и Марии Манчини в настоящее время.