Перед столом, рядом с Рыжим, заломив ему руки за спину и держа конец веревки, стоял Сфасчиамонти. Черретан был толстым коренастым молодым человеком. Широкий лоб, изрезанный глубокими горизонтальными морщинами – неоспоримыми признаками распутной жизни, маленькие голубые глаза, пухлые, круглые щеки, свидетельствующие о наивной, но надменной натуре. Причину, по которой он получил свою кличку, нетрудно было заметить: голову парня украшала густая копна торчащих во все стороны волос морковно-красного цвета.

Еще не до конца проснувшийся и не совсем протрезвевший, даже слегка покачивающийся, Бюва сдвинул слишком большой парик набок и несколько раз кашлянул. Затем он начал писать, при этом громко читая монотонным, невыразительным голосом все те слова, которые выводил на бумаге:

– Die et coetera et coetera anno et coetera et coetera. Roma. Examinatus fuit in carceribus Pontis Sixtis…Что такое?

Сфасчиамонти поспешно прервал процедуру составления протокола, наклонился к Бюва, прошептав ему на ухо какой-то совет.

– Да, конечно, да-да, – согласился тот.

И только позже мы узнали, что по настоянию сбира Бюва пропустил дату протокола, чтобы тот смог зарегистрировать отчет, когда сам того захочет.

– Итак, начнем еще раз с самого начала, – заявил Бюва и снова его лицо приняло безучастное выражение. – Examinatus in carceribus Pontis Sixtis, coram et per те Notarium infrascriptumТвое имя, молодой человек.

– Помпео из Треви.

– Где именно находится Треви? – как ни в чем не бывало спросил Бюва, выдавая тем самым свое плохое знание Папской области, что, конечно, могло вызвать некоторые подозрения у задержанного, если бы тот не оцепенел от страха.

– Вблизи от Сполето, – ответил он тоненьким голоском.

– Мы напишем так: Pompeius de Trivio, Spoletanae diocesis, aetatis annorum…Сколько тебе лет?

– Думаю, шестнадцать.

– Sexdecim incirca, –записал Бюва, – et cui delato iuramento de veritate dicenda et interrogates de nomine, patria, exercitio at causa suae carcerationis, respondit.

Сфасчиамонти наградил юношу сильным толчком и перевел слова нотариуса:

– Поклянись, что ты говоришь правду, а затем повтори свое имя, возраст и город, где родился.

– Я клянусь, что говорю правду. Но разве я уже не назвал своего имени?

– Повтори еще раз. Это нужно для протокола. Таков закон, и мы должны следовать ему, – произнес сбир важным тоном, дабы придать происходящему еще большую убедительность.

Юноша немного удивленно осмотрелся вокруг.

– Меня зовут Помпео, я родился в Треви, возле Сполето, мне приблизительно шестнадцать лет, не занимаюсь никаким ремеслом и…

– Этого достаточно, – прервал его Сфасчиамонти и снова наклонился к Бюва, чтобы прошептать что-то на ухо.

– Ага, хорошо, хорошо, – ответил тот.

В протоколе в этом месте должна была указываться причина задержания, которой, однако, не существовало. Поэтому по совету сбира Бюва внес ложную причину, а именно: черретана арестовали за то, что он просил милостыню в церкви во время богослужения.

– Продолжим, – вновь начал псевдонотариус, поправляя очки на своем орлином носу. – Interrogatus an sci^at et cognoscat alios paupers mendicants in Urbe, et an omnes sint sub una tantum secta an vero sub diversis sectis, et recenseat omnes precise, respondit.

– Так, я пошел за плеткой, – заявил Сфасчиамонти.

– За плеткой? Но почему? – спросил черретан с легкой дрожью в голосе.

– Ты не отвечаешь на вопрос.

– Я не понял его, – проговорил Рыжий, который явно не понимал ни слова по-латыни.

– Он спросил тебя, знаешь ли ты в Риме другие секты, кроме той, к которой принадлежишь сам, – включился Атто. – Он хочет знать, находитесь ли вы все в подчинении у одного человека, и в заключение ожидает от тебя точный список этих сект.

– Но ты не желаешь отвечать, – добавил сбир, доставая большую связку ключей, вероятно открывавших какое-то помещение, где находились орудия пыток для упорствующих преступников, – значит, твоей спине нужна соответствующая нагрузка.

К нашему удивлению, парень бросился на колени, отчего даже Сфасчиамонти зашатался, ведь он держал связанного черретана за веревку.

– Послушайте меня, синьор, – произнес тот умоляющим тоном, поворачиваясь то к Бюва, то к сбиру. – У нас, бедных нищих, есть разные братства, самые разные, они занимаются различными делами и имеют свои обычаи. Я назову вам все, какие вспомню.