— Это его дело, мне ему нечего сказать. Мы думаем о нем больше, чем следовало бы. А все оттого, что и мы, и прислуга, и весь город подыхает от скуки.

— У стариков всегда душа болит за молодых.

— Он посторонний человек, а мы вовсе не старики. И хватит, спокойной ночи!

— Жалко мальчика, такой одинокий… — сказала напоследок Сюзанна.

Кантен знал, что Фуке не вернулся. Вернее, чувствовал это и, может быть даже не признаваясь самому себе, поджидал его. Конечно, следить за тем, когда уходят и приходят клиенты, входило в его обязанности. Но уж за порогом гостиницы они сами себе хозяева… И все же он невольно думал: что может делать этот парень у них в Тигревиле среди ночи, когда все давно спят? Ему представлялась хрупкая изящная фигурка в лабиринте узких, исхлестанных бурей, скользких от грязи улочек, и он долго не мог выбросить из головы эту картинку; но постепенно, незаметно для себя направился в китайские дебри.

Кантен соскочил с кровати; спал он или нет, он сам хорошенько не понимал. Как поворачивается ключ в замке, он не слышал; гладь его забытья нарушили шквал и гром. В два прыжка он очутился у окна:

— Кто там?

Сад съежился под дождем, темной мыльной пеной клубился дикий виноград, шушукались, приникнув друг к другу, гортензии. Кантен грузно навалился на подоконник и глянул вниз — в левом крыле из-под деревянных щитов-ставней на окнах первого этажа пробивалась полоска света.

— Что случилось? — спросила Сюзанна.

— Это в кафе.

— Не ходи туда!

Кантен пожал плечами — в Китае он полтора года спал, поставив под дверь пустые консервные банки, чтобы не застали врасплох мятежники, которые запрыгивали в караулку с крыш соседних пагод. Он спокойно натянул брюки и пошел вниз, словно надо было прикрутить кран.

В темной столовой размытыми пятнами выделялась мебель, распахнутая дверь вела в ярко освещенное кафе. Никогда раньше Кантена так не коробила украшавшая зал пестрая дребедень. Натюрморты с окровавленной дичью первыми хлестали по глазам, потом взгляд натыкался на застывших в полете над кассой птиц. В одном углу лежал на боку деревенский шкаф, когда-то, видимо, служивший стойкой, а ныне выглядевший как бред пьяного барышника; на пыльной доске еще торчали, точно призраки, бутылки-муляжи. У самого входа — чащоба вешалок с густо сплетенными голыми сучьями.

Габриель Фуке сидел за столиком, уткнувшись щекой в согнутый локоть. Первое, что увидел Кантен, было его мертвенно-бледное, мокрое лицо. Молодой человек словно держал голову под мышкой. Перед ним стояло ведерко для шампанского, которое он выволок из-за серванта, и выстроился в ряд полный комплект питейной посуды: от пивной кружки до стопки-наперстка и несколько рекламных картонных бутылок, одна из которых опрокинулась и свалила тонкий фужер и пузатую рюмку. К счастью, настоящие напитки были заперты на задней половине в сейфе, шифр от которого знала только Сюзанна.

— Привет, папаша!

Кантен еще с порога учуял знакомый запах, и голос такой тоже был ему знаком.

— Давно вы тут, месье Фуке?

Фуке распрямился, посмотрел по сторонам. Ему явно стоило большого труда сосредоточиться. У него стало совсем другое лицо, как на смазанной фотографии. Словно аппарат во время съемки дернулся, но залихватская поза сохранилась.

— Присядь-ка на минутку, — сказал он.

Но Кантен подошел к входной двери и накинул щеколду.

— А где мой ключ? — мягко спросил он, не оборачиваясь.

На улице был потоп, мостовую занесло песком, по обоим тротуарам стекали вниз, к дамбе, мутные желтые ручьи.

— На что мне твой ключ? — фыркнул Фуке. — Или я, по-твоему, еще такой маленький, что у меня и своего нет?

Кантен заметил, что он весь в грязи, а на рубашке кровь.

— Что с вами случилось? Вы валялись на земле?

— Подрался с одним цыганом.

— Где это?

— На улице Муль.

— Должно быть, у Эно?

— Не помню.

— Тут нет цыган. А еще вы перелезли через решетку.

— Если б у меня был ключ, я бы не полез.

Кантен с ловкостью полицейского засунул руку в карман Фуке и вытащил ключ.

— Ну, месье Кантен! Так нечестно! — усмехнулся Фуке.

В теперешнем состоянии миловидность и субтильность только портили его и придавали ему какую-то ненатуральную, похожую на пристежной воротник, моложавость. Порок, пожирающий человека изнутри, заботится о том, чтобы жертва как можно дольше сохраняла обольстительный вид.

— Вы не хотите забинтовать рану? — спросил Кантен.

— Не валяй дурака, давай лучше выпьем!

— Спасибо, но кафе закрыто.

— А это тоже закрыто? — Фуке извлек из кармана вельветовых штанов плоскую бутылку и наполнил две рюмки. — Махнем, папаша?

— Я не пью.

— Так я и поверил! Ты свою физиономию в зеркале видал?

— Что поделаешь, такое уж у меня лицо.

Фуке окинул его оценивающим взглядом и заключил: