— Кто? — спросил Илья, сжимая громадные кулаки.

— Вот, — ответил комиссар, вытягивая руку к стене.

Там, на сибролитовой облицовке, была наспех нарисована окружность, из центра которой исходили двенадцать молний.

— Группа «Чёрное солнце», — сказал Самоа Дженкинс, — их знак. Они уже отметились на Таити-2 и в Порт-Фенуа. Взрывают, стреляют, громят — и зачищают. Ни одного свидетеля не оставили в живых, но метку накалякать не забывают никогда.

— Молнии в круге… — задумался Тугарин и приподнял брови в недоумении: — Что за хрень?

— Это не молнии, — сухо пояснил комиссар, — а руны «зиг», такие ещё эсэсовцы рисовали на петлицах. Получается как бы солярный крест, двенадцатиконечная свастика, символ Чёрного солнца.

— Что за хрень? — повторил Илья, хмуря брови.

— Я узнавал… — запыхтел Дженкинс. — Это такой оккультный символ был у нацистов. Чёрное солнце — оно… ну, это как бы незримый центр Вселенной, причина и начало бытия, «первоогонь» высшей расы. Гиммлер с корешами думал, будто Чёрное солнце светит в громадных полостях под землёй, куда войти можно только через Арктику и Антарктиду. Сияние это вроде как способности необычные пробуждает, но восприять его могут лишь истинные арийцы. Вот так вот…

До ушей Сихали донёсся топот — и бластер сам будто прыгнул ему в руку. Тугарин-Змей с Дженкинсом тоже выхватили оружие.

— Вроде тихо… — пробормотал Браун, держа палец на курке.

Самоа медленно опустил бласт и покачал головой.

— Всяко бывало, — молвил он, — и пираты случались, и бандиты, а вот террористов у нас не водилось.

— Значит, завелись, — сделал вывод Тимофей. — Ну ты их тут выводи, а мне в Африку пора. И чтоб я в курсе был!

— Будешь, — пообещал Дженкинс.

— Да, чуть не забыл… С завтрашнего дня я в отпуске. На две недели.

— А… — начал Самоа.

— Дайте человеку отдохнуть, — прогудел Харин с осуждением.

— А генеральное руководство? — договорил комиссар.

— Коллегиально! — отрезал Сихали.

9 декабря, 9 часов 40 минут.

АЗО, оазис Ширмахера, озеро Унтерзее.

Озеро Унтерзее располагалось в сотне километров от станции «Новолазаревская». Чашу озера окружали отвесные скалы в тысячу метров высотой, источенные гротами и нишами, — это ветер так постарался.

Когда же буря стихала, над Унтерзее восставала попранная тишина. Суровая, величественная красота озера и полнейший покой — вот, что влекло сюда Александра Белого, китопаса-валбоя. [21]

Рождённый весёлым и находчивым, Шурик любил смешить — и чтобы вокруг смеялась большая дружная компания, но здесь, на Унтерзее, где душа, чудилось, соприкасалась с вечностью, он молчал, внимая снежной сказке. Его закадычный друг, Шурик Ершов, прозванный Рыжим за огненный цвет волос, и ещё более склонный к шутовству, соблюдал тишину с ним на пару. Оба будто заряжались чистотой, ледяной свежестью и ясностью Унтерзее.

Так было два дня подряд, пока Шурики помогали Олегу Кермасу собирать мумиё со скал, а на третий день стряслась беда.

Это случилось в полдесятого. Шурик Белый только нацелился отломать сосульку мумиё, свисавшую с камня, как Рыжий закричал: «Смотри!»

Белый посмотрел — и охнул. За полкилометра от них, у подножия скал, где копошились геологи, вдруг завихрились ленты изумрудного зарева, ударили восходящие потоки бледно-голубого сияния, заполоскали полупрозрачные знамёна красного и жёлтого цветов — они рвались на трепещущие световые лоскутья и обращались по спирали, истаивая на лету.

У Белого перед глазами что-то замерцало, зазвенело тихонько в ушах, тело окатила волна слабости, но китопас не поддался недомоганию — он хорошо видел, как шатались вдалеке красные фигурки геологов, как падали на лёд. Эти странные световые столбы били изо льда прямо под ними. Или над ними? Короче, хрен поймёшь!

— Бегом! — крикнул он и помчался на помощь. Рыжий припустил следом.

Океанцы как раз миновали палатки лагеря, когда зловещая цветомузыка доиграла своё.

— Можно подумать, будто… — выговорил на бегу Рыжий. — Что это такое было, вообще? Мираж или…

— Я доктор? — ответил Белый. — Я знаю?

Добежав, он затормозил, проехав по гладкому льду. Геологи лежали вповалку — без сознания, но живые.

— Хватай их за шиворот! — решил Белый. — И потащили!

— К палаткам? — уточнил Ершов, цепляясь за каэшку Кермаса.

— Туда!

Когда китопасы приволокли вторую партию, Олег Кермас с трудом сел, потом встал на четвереньки.

— Очухался! — весело сказал Белый. — Олег, ты как?