У Сатурнины, не далее как вчера влюбившейся, совсем не было аппетита, но она решила скрыть этот симптом.

— Так вы говорили об Иове.

— Да. Бог отнял у него жену и детей. Иов возроптал, но потом понял, что никто ему не обязан, и сказал: «Хвала Господу». Когда Бог решил, что Иов достаточно помучился, он вернул ему не его жену и его детей, но просто жену и детей. Но и тут Иов не жаловался: он принял замену. Из чего следует, что человечество уже тогда оставляло желать лучшего.

— Вы, католик до мозга костей, как вы терпите такие ужасы в Библии?

— Это реализм. Мне нравится, что наша Священная книга не дает нам ни малейшего повода для иллюзий относительно человеческой натуры.

— А что она показывает вам Бога мерзавцем — это вас не смущает?

— Я вижу это иначе. По мне, так Бог испытывал Иова. Иов сам дурак, что согласился на замену.

— Нет. Иов боялся, он знал, как глубоко порочен Бог, и не смел роптать. Он думал, что, если станет жаловаться, Бог ему еще и не такое устроит. К тому же мне кажется возмутительным, что Бог испытывает свое создание.

— Испытывают всегда тех, кого любят.

— Нет. Кого любят — оберегают.

— Это материнская любовь. Она хороша для детей. А Бог обращается к взрослому человечеству.

— Вот как? Почему же тогда Бог сам ведет себя так по-детски? Он обидчив, капризен и мстителен.

— В Ветхом Завете. В Новом он идеален.

— Идеален Иисус. А Бог его распял.

— Его распяли люди.

— Бог считает, что это цена за искупление грехов. Он зол и мелочен.

— Прекратите богохульствовать.

— Почему? Чем я рискую?

— Вы оскорбляете Бога.

— Он тоже меня оскорбляет. Если Он меня создал по образу и подобию Своему, то я имею те же права, что и Он. Тут уж вы точно не станете мне возражать. Вы ведь считаете себя Богом.

— Только когда я люблю.

На это у Сатурнины не нашлось ответа. Она сменила тему:

— Очень вкусная ваша сарсуэла. Не знаю, как с омаром, но со спаржей просто изумительно.

— Это потому, что я не приемлю понятия замены. Вот смотрите: я влюбился в вас. Вы моя девятая квартиросъемщица. Восемь женщин, которые были до вас, вы не заменяете. Я продолжаю их любить. Каждый раз любовь нова. Для каждого раза был бы нужен новый глагол. Однако глагол «любить» подходит, ибо в нем есть напряжение, присущее всякой любви, которое один лишь этот глагол может выразить.

Сатурнина не моргнув глазом слушала, как он описывает свое состояние.

— А раньше, когда были живы ваши родители, вы любили?

— Начинал. Того мальчика, в шесть лет, которому я дарил столовое серебро. Такая вот жалкая история любви. Нет, повторяю, только с квартиросъемщицами я узнал, что такое любовь, настоящая. Уж не знаю, как это удается другим. Аренда квартиры в этом смысле — идеальная схема, по крайней мере для меня.

— А при жизни вашего отца вы могли бы это устроить?

— Вряд ли. Даже если предположить, что он бы мне позволил, я бы скорее всего не осмелился. Надо признать, что родители — самая антиэротическая инстанция на свете.

Сатурнина подумала, что такие рассуждения делают дона Элемирио все более подозрительным в ее глазах, и с досадой констатировала, что ищет ему оправдания.

— Я выбрал спаржу не случайно, — снова заговорил дон Элемирио. — Вы напоминаете мне спаржу. Вы длинная и тонкая, ваш запах не похож ни на какой другой, и ничто на свете не сравнится с совершенством вашего лица.

Комплимент, который разозлил бы ее еще вчера, на сей раз глубоко тронул. Как это ужасно — быть влюбленной! Она чувствовала себя такой беззащитной, словно с нее заживо содрали кожу. Вот несчастье-то! Сатурнина укрылась за бокалом шампанского, надеясь, что вино не ослабит еще больше ее защитные механизмы.

— Вы что-то сегодня неразговорчивы, — заметил дон Элемирио.

— Я плохая собеседница, я же вас предупреждала. Это не страшно. Вы-то, как всегда, говорите за четверых.

— Только когда я люблю. «От избытка сердца говорят уста» [9]— сказано в Библии.

Сатурнина прекрасно его понимала. Она чувствовала, что вела бы себя точно так же, даже если бы у нее не было необходимости таиться: стоило лишь открыть шлюзы, и слова хлынули бы бесконечным потоком. «Когда я получу доказательство его невиновности, дам себе волю», — решила она. Что это могло быть за доказательство? Она понятия не имела.