У каждого человека в жизни есть минуты, часы, дни, события, которые не хочется вспоминать. Одни связаны с обидами, другие со стыдом, третьи со страхом, четвертые с болью. Таким событием в жизни Наташи была долгая и очень тяжелая болезнь. В милицейском протоколе три слова: дорожно-транспортное происшествие.

Морозное январское утро не предвещало ничего. Единственно, собирая чистые трусики и колготки сыну в ясли, она не могла отделаться от мысли: почему такой странный сон не дает себя забыть?

Сон, как сон, никакого глубокого содержания. Во сне муж принес много свежего мяса. Зачем так много? Куда его положить чтобы не испортилось? Холодильник маленький. На улице мороз. Наташа положила, во сне, мясо в кастрюлю и поставила на балкон. Закрывая дверь балкона, во сне, она услышала разрушающие звуки будильника. Сон закончился. Началось суматошное утро: мужу — завтрак, себе — что-нибудь, сыну в ясли ничего не забыть.

Нет, сон не продолжался в душе, как иногда бывает, он не давал себя забыть.

Сегодня пятница. Впереди суббота и воскресенье. Впереди много накопившихся дел, но, правда, будет время отдохнуть и, хоть немного, выспаться.

Семь утра — пора всем «разлетаться» в разные стороны. Муж с Витькой сначала в ясли, потом на работу. Наташа после полутораминутного макияжа «влипает» в шубку и — на троллейбусную остановку.

Январь, мороз с небольшим ветром. Троллейбуса все нет и нет, а людей все больше и больше. Наконец, идет «родимый». Проехал мимо остановки и остановился. Наташа вместе со всеми бежит в надежде уехать. К задней двери даже подойти нельзя. Она подбегает к передней, хватается за поручни, а троллейбус начинает медленно двигаться. Рука на поручне, ноги на земле. В этот момент какой-то «джентльмен» сдавливает ей руку так, что, невольно, пальцы разжимаются и Наташа на скользкой, наезженной дороге падает.

Она все помнила. Она все понимала. Чувствовала, как над ней медленно, очень медленно едет троллейбус. Потом помнила всю жизнь даже мысли, которые были в тот момент: вот сейчас колесо по спине — секунда и мне не больно.

Но колесо как-то странно и небольно ударило левую ногу и проехало мимо. Потом — жуткий крик толпы. Память не покидала ее ни на минуту, вплоть до операционного стола. Такое впечатление, что крик толпы остановил троллейбус. Водитель, выскочив из кабины, увидел ее, лежащую, и поднял. Она стояла на одной, правой ноге, потому что в левой, как-то странно, пятка оказалась впереди, а пальцы сзади. Наташа не чувствовала боли, не зная, что при шоке третьей степени это естественно. Правда, при четвертой — умирают.

Все эти медицинские ужасы станут ей известны значительно позже, после операции, когда жизнь будет спасена.

А пока она, почти спокойно, сказала водителю, что поликлиника с травпунктом на соседней улице, продиктовала телефон отца и попросила скорее остановить какую-нибудь машину.

Ее кто-то держал. Она видела и слышала, как водитель, стоя посреди проезжей части, остановил «Волгу», почти крича, объяснил, что сбил женщину. Держа ее на руках на заднем сидении, довез до поликлиники, на руках внес в кабинет и уложил.

Наташа просила сказать отцу о случившемся помягче, ведь после инфаркта у него не прошло и года. Продиктовала номер телефона на работе мужа. И только тогда, когда разрезали брюки и колготки, когда кровь рванула из ноги фонтаном вверх, силы стали покидать ее.

Она слышала как звонили в ургентную больницу, как приехал отец, как выносили носилки. Она потом все это помнила, но не хотела вспоминать.

Ни «скорую помощь», летящую со страшными звуками по еще темным, только просыпающимся улицам, ни приемное отделение больницы, где все кричали: срочно в операционную, ни ужасный чей-то крик: господи, сколько крови!

Она не только не хотела это вспоминать, она не хотела произносить вслух. Рассказ обо всем этом был невыносим.

В памяти, где-то глубоко-глубоко, застряло время в операционной: много-много людей, врачи, склоненные над ней, много света. Минуты беспамятства, сменялись всплесками туманного понимания окружающего. Ей казалось, наверно потом уже казалось, что сначала не давали наркоз и не делали операцию. Ее выводили из шока. Какой-то мужчина с усами склонился над ней. Почему с усами? Ведь, на лице маска? Усы были потом, когда он пришел в палату посмотреть на спасенную. Анастезиолог был, в самом деле, с усами. Только после того, как шок отступил, стали спасать ногу. Говорили, потом говорили, что она в беспамятстве все время говорила о любви, о сыне, о муже, жалела отца и признавалась в любви ко всем окружающим. Ни о боли, ни о страхе, ни об увечье, ни о смерти — о любви.

Наташа была открытой, искренней, доверчивой девочкой-женщиной до того морозного утра.

Уже потом, много-много месяцев спустя, ее предавали самые близкие, самые-самые.

Болезнь разделила ее жизнь надвое: до болезни и после. Это были разные женщины и разные жизни.

Но все это было потом, а пока, прийдя на короткое время в сознание, почувствовала, что каким-то предметом ей просверливают дырку в ноге. Ей не было больно. Только удивление: зачем? Она услышала успокаивающие слова о том, что операция закончилась. И опять — ничего. Просто ничего. Может, сон?