Есть такое место в трактате Менахот, где рабби представляют, что происходило, когда Моисей поднялся на гору Синай, чтобы получить Тору. В этом рассказе (а их там несколько) Моисей поднимается в рай, где видит Бога, занятого тем, что Он украшает «коронками» буквы Торы. Моисей спрашивает Бога, что Тот делает, и Бог ему отвечает, что в будущем появится человек по имени Акива, сын Йосефа, который установит огромную гору еврейского Закона на эти орфографические значки. Заинтригованный Моисей просит Бога показать ему этого человека и слышит, что для этого нужно «вернуться на восемнадцать рядов назад», и вдруг, словно во сне, Моисей оказывается в классе, где идет урок, а учителем является не кто иной, как рабби Акива. Моисею было велено идти в заднюю часть помещения, поскольку там сидели самые младшие и менее всех образованные ученики.

Акива, величайший мудрец первого века, объясняет Тору своим ученикам, но Моисей не может понять, о чем идет речь. Для него это слишком сложно. Его охватывает печаль, когда один из учеников спрашивает у Акивы, откуда тот знает, где истина, и Акива отвечает: «Она взята из Закона, который Моисей получил на горе Синай». Услышав такой ответ, Моисей был удовлетворен, но не удержался и спросил у Бога, почему именно он должен принести Тору, если есть такой великий мудрец, как Акива. На этом месте Бог теряет терпение и говорит Моисею: «Молчи! Такова Моя воля!»

Бедный Моисей, который принес людям Тору, оказался не только самым плохим учеником в классе, но и был одернут Богом, как чересчур надоедливый ученик. По сравнению с этим моя неудача в день бар мицвыоказалась пустяком. В еще одном пересказе Моисей остается с Богом сорок дней, изучая Талмуд, но, когда срок истекает, он забывает все напрочь. В этом он ничем не отличается от всех нас, ибо мы, как говорится в Талмуде, изучаем Тору уже в чреве матери для того лишь, чтобы забыть ее, когда ангел касается наших губ перед рождением, поскольку дело жизни — изучать, а не знать.

Это касается не только деятелей прошлого, которые ощущали свое незнание, сталкиваясь со знанием будущего. Рабби описывают и противоположную ситуацию, когда их подводило незнание и когда по-другому просто не могло быть. Они пытались перевести один образ жизни в другой. Храмовый иудаизм становился раввинистическим иудаизмом Устного Закона. Устный Закон, в свою очередь, выражается в форме дискуссий, которые впоследствии кодифицируются в законы. Все это представляло собой грандиозное переводческое деяние, а мы знаем, что в процессе перевода обязательно что-то теряется. Смесь бесконечных актов порождения и столь же бесконечного количества утрат создает богатый и противоречивый набор побудительных импульсов, которые, как мне кажется, хорошо согласуются с современной жизнью.

Мудрец Йоханан бен Заккай однажды сказал: «Если бы все небеса были пергаментом, все люди — писцами, а все деревья в лесу — перьями, то и этого будет недостаточно, чтобы записать все, что я узнал от своих учителей; и это при том, что я взял от них не больше, чем собака может зачерпнуть в океане».

Хорошая новость заключается в том, что Йоханан бен Заккай сравнивал себя с собакой, когда дело касалось изучения Талмуда. А плохая — в том, что если он сравнивает себя с собакой, то с чем мне сравнивать себя? С клещом на спине у блохи, сидящей на хвосте собаки, — и то, пожалуй, слишком лестно. Одно меня, однако, утешает: изучение Талмуда, в частности, предполагает, что процесс познания осуществляется перед лицом вечности и что любое знание с неизбежностью является фрагментарным.

Когда Т. С. Элиот писал в «Бесплодной земле», что он скреплял «обрывками… свои руины», то он хотел этим сказать, что спасал осколки западной культуры, принадлежащей эпохе, которая еще оставалась неподалеку и в которой эта культура была целостной и совершенной. Но во вселенной Талмуда мир и мировая культура не были целостными в течение тысячелетий, если вообще когда-нибудь были таковыми. Поэтому он представляет собой идеальное место для того, чтобы учиться пользоваться фрагментами, искать целостность в избыточно большом объеме информации, которая, несмотря на все ее обилие, сама является всего лишь фрагментом. Я никогда не стремился прочесть все книги на отцовских полках, да и прочти я их, это вряд ли имело бы существенное значение. То, что я ошибочно принимал за канон, было всего лишь случайным набором томов, отражавшим образование моего отца и его интересы, суждения о культуре, которая сформировала и эти интересы, и его наклонности. Наряду с этими книгами в моем поле зрения оказывались другие — сотни, тысячи, миллионы. Мой компьютер теперь превратился во врата, ведущие в галактику слов, количество которых превышает число звезд на небе или песчинок на морском побережье.

Конечно, поскольку мир раскручивается, захватывая все больше информации, его тотальное освоение и даже иллюзия освоения невозможны. «Мировая паутина» разрастается в геометрической прогрессии; в Сети вас приветливо встречают все новые библиотеки, супермаркеты и исследовательские лаборатории. Мне кажется, что главное для нас — это найти некую целостность в этой безграничности. Не исключено, что само существование Интернета, возможность доступа к нему из различных мест помогают создавать культуру, способствующую распространению демократии, так же как Талмуд создал культуру, в которой еврейский взгляд на Бога и человечество продолжает благоденствовать. Можно жить в современном мире не так, как это делал Т. С. Элиот, печалуясь о порушенности мира и мечтая о неком совершенстве, а отдавая себе отчет в том, что любое совершенство, любая целостность были и останутся всего лишь фантазией, как в этом не раз заставлял убедиться Талмуд.

Стена Плача является самым ярким фрагментом еврейской истории — это часть Храма, который оставался центром еврейской жизни в течение сотен лет, пока не был разрушен в 70 году. До того как он пал, Йоханан бен Заккай сумел и сам выбраться из города, и унести с собой весь образ жизни, сохранявшийся потом в его ешиве в Ямнии. Все сохранившееся служит постоянным напоминанием о том, что, вопреки богатству возрождаемого после разрушения мира, что-то всегда оказывается утраченным.

Но даже когда вознесся второй Храм, все равно чего-то не хватало, а именно — первого Храма, построенного Соломоном. Он был разрушен в 586 году до н. э. Хотя второй Храм долгие годы возводили на руинах первого возвратившиеся из изгнания поколения, сохранившаяся стена была построена Иродом всего за несколько десятилетий до разрушения Храма. Считаясь символом молельных домов, которые стояли здесь столетиями, сама по себе она принадлежала к новой архитектуре, во многом перенявшей стиль и строительную технологию тех, кто и разрушил Храм окончательно.