Официантка жалкость нашу подкрепила улыбкой:

– Спасибо за посещение. Приходите еще.

– Присядем опять на скамейку, - предложил Линикк.

– Теперь-то зачем? Захотели нечто посмотреть в Камергерском, вот и посмотрели.

– Вы открыли не ту дверь, - сказал Линикк.

– Здесь одна дверь.

– Все же присядем. Присели.

– Здесь две двери, - сказал Линикк.
– И вы открыли не ту.

– Не вижу я никакой второй двери, - проворчал я.

– Тем не менее она есть, - сказал Линикк.
– И открывать ее следует особенным способом. От себя, взявши ручку повыше и вращая ее вправо. Пойдемте, я покажу вам.

Мы опять подошли к витрине «In» (стекла в ней хоть не уменьшили, и то благо). Линикк чуть ли не с нежностью коснулся ручки единственной (единственной!) двери, толкнул дверь «от себя», что-то пробормотал и пригласил меня.

– Милости просим. Проходите. Вот вам и Щель.

«Опять придется произносить дерзости официантке… - уныло подумал я.
– Что я связался с этим телеграфным гномом?» Однако никакая «инная» стерва перед нами не возникла. Впрочем, поначалу мне показалось, что я вступил в черноту. Потом увиделось некое мерцание. Две свечи увиделись. Одна совсем рядом, другая, и будто бы струями воздуха колеблемая, - метрах в трех от нас - в клочьях черного тумана. Потом чернота сменилась для меня проглядом июльских сумерек. «А ведь по легенде именно об этом доме, - вспомнилось мне, - написано: "Свеча горела на столе, свеча горела…"»

– Присядем за этот столик, - пригласил Линикк.

– Вы как Вергилий, - сказал я.

– Как кто?
– удивился Линикк.

– Это я так… Неудачно пошутил…

– Присаживайтесь… А я для начала схожу за пивом…

– Какое уж тут пиво?…

Стульев я не увидел, но подчинился указанию перста Линикка и опустился на пластмассовое сиденье. Сам же Линикк пошагал вовнутрь помещения и исчез в серо-синем тумане. Мне чрезвычайно интересны и близки немецкие романтики, и не только писатели или музыканты, но и художники дрезденской школы, прежде всего загадочно-грустный Каспар Давид Фридрих. Мне всегда казалось, что туманы на картинах К.Д. Фридриха - поэтические преувеличения, вызванные именно доктриной романтизма. В России подобных туманов я не наблюдал. Но вечерний туман, предъявленный мне на озере Мюгельзее в Берлине, мои сомнения по поводу туманов Фридриха отменил. А в день последней недолгой побывки в Дрездене я и вовсе был удивленно-взволнован и подумал, что, возможно, и в прозе Серапионовых братьев существенными были воздействия берлинских и саксонских туманов. Десятилетиями шло восстановление Дрезденской оперы, одной из знаменитейших в Европе, здания, заслуживающего почтения. Естественным было мое желание увидеть излеченное творение Земпера. А по городу в тот декабрьский день следовало ходить с фонарями. Я бы и сам отыскал оперную площадь, город знал. Но вежливые дрезденцы вызвались проводить меня. «Вот вам и наша Опера», - услышал я наконец. Метрах в четырех от себя я разглядел на уровне глаз лишь крупные камни. Стена. И прожекторы, из мощных, не помогли бы мне разглядеть Оперу. В серо-синий туман, густой и мокрый, был упрятан и Цвингер с галереей. Не в Дрезденский ли туман отправился сейчас Арсений Линикк?

Однако через две минуты он вернулся. И с двумя кружками пива. Пена украшала их важно-убедительная.

– Ну вот, и пожалуйста, вам и пиво, - сказал Линикк.
– Для начала.

– Спасибо! Спасибо!
– заговорил я торопливо. Но тихонько заговорил. Будто бы громкие слова могли здесь что-либо возмутить или разрушить.

– Людмила Васильевна передает вам привет, - сказал Линикк.

– А Даша?

– И Даша.

– Я пойду поговорю с ними!
– обрадовался я.
– Соскучился, пожалуй.

– Не надо. Дальше этого столика вам пока не надо. Следует привыкнуть к Щели.

Усы Линикка были уже опущены в кружку. Я же, отчасти обидевшись на Линикка («Ага, он, стало быть, посвященный и для Даши с Людмилой Васильевной особенный, а я вроде бы экскурсант»), совершать первые глотки опасался: а вдруг тут какой-нибудь компот из груш, пусть и с пеной, или хуже того - жидкость нарисованная. И все же отхлебнул из кружки. Нет, пиво было живое, реально-ячменное, к тому же - свежее и в меру прохладное.

– Извините, Арсений… Как вас по батюшке?

– Игнатьевич…

– Так вот, Арсений Игнатьевич, извините, но я снова вынужден задать вам вопрос. Кто вы сейчас? Гном Центрального Телеграфа? Или же надсмотрщик над кабельными коммуникациями?

– Снова не отвечу. Неважно.

– Ну ладно, - сказал я.
– Неважно так неважно.

И мы опять подняли кружки.

– Считайте, что я ваш проводник, - произнес, наконец, Линикк.
– Пригласил вас посмотреть Щель.

– Хорошо. Но это вовсе не значит, что вы должны оплачивать мое пиво и прочее. Кстати тут платят или как?

– Если кассирша на месте, стало быть, платят.

– А цены?

– Как в нашей старой закусочной. А в особых случаях будут и чисто символические…

Естественно, мне захотелось узнать об этих особых случаях, но я сдержал себя. К Щели было предложено привыкать.

А Арсений Линикк поднялся, прихватил пустые кружки. Сказал:

– Давайте ваши деньги. К выпивке что пожелаете? Бутерброды? С ветчиной? Или с икрой? А может, что из горячего?

– Из горячего!
– оживился я.
– Непременно из горячего!

– Что именно?

– Солянку!
– чуть ли не вскричал я. Но тут же и осадил себя: - Если она, конечно, у них есть…

– Отчего же ей и не быть?
– пожал плечами Линикк.

Новое его хождение в туманы вышло более длительным. Зато и добытое Линикком на одном подносе не уместилось. Две тарелки солянки, селедка при исходившем паром картофеле, с зеленью естественно, бутерброды с рыбой кетой, украшенной дольками лимона, водка в граненых стаканах и кружки пива, как полагалось, запотевшие, и, хотелось верить, долитые после отстоя пены.