Закончив, я скосил глаза на мою спутницу, страшась увидеть усмешку на ее тонких, привыкших к иронии, губах, что могло бы, учитывая мое теперешнее психическое состояние, отвратить меня от нее навеки. Но мои страхи были напрасны – ее лицо выражало печаль, искреннюю и глубокую. То была сестра тоски и соседка грусти, не требующая подкрепления никакими словами.

Снова пошел дождь, уже настолько привычный, что лишь с трудом вспоминалось, как выглядят рассвет и закат и как искрится река в лучах полуденного солнца.

Я раскрыл зонт, который, по счастью, был достаточно большим, чтобы защитить от холодных капель нас обоих, и Грете не пришлось вновь натягивать на голову капюшон плаща, лишая меня тем самым возможности наслаждаться исходившим от ее волос теплым запахом чистоты. Мы тихонько переговаривались, не касаясь более больных тем, и радовались близости друг друга. Что до меня, то я не переставал удивляться шалостям судьбы, негаданно подарившей мне эти минуты, и благодарить ее за них.

И без того темный день стал предательски клониться к вечеру. Темнота быстро сгущалась, и окружающие предметы бесследно исчезали в разраставшихся из-под деревьев черных пропастях. Близилось время прощаться, чего мне ужасно не хотелось и Грете, как мне приятно было надеяться, тоже. Оставаясь, к моему стыду, верным своим предрассудкам, я не решился довести ее до самого дома, по привычке опасаясь злых языков, и мы, условившись встретиться назавтра, расстались у бара, куда я и направил свои стопы под укоризненно-беспомощное покачивание головой смотрящей мне вслед бывшей спутницы.

Среди ночи я вдруг проснулся. Нет, на сей раз не от кошмара. Определенно меня разбудил какой-то звук. Какой именно, я спросонья не помнил, но в том, что я что-то слышал, не было никаких сомнений.

Я не шевелился, решив дождаться повторения потревоживших меня звуков, чтобы наверняка убедиться, что это не очередной фокус коры головного мозга. Через некоторое время я явственно различил шорох за дверью, как будто кто-то тянул по полу мешок с мукой. Или… труп! Господи! Всякая дурь мерещится!Или же какое-то животное терлось спиной о стену… Но, так или иначе, в том, что происходящие в коридоре действия имели целью именно мою дверь, я не сомневался.

Собравшись с мыслями, я стал искать возможный выход из сложившейся ситуации. Наверняка, за дверью возился именно тот шутник, что во время моих прогулок декорировал в доме присутствие потусторонних сил. Но зачем он пришел ночью? Он не мог не знать, что я у себя и проснусь при его попытках устроить здесь очередной трюк. Тем более странно, что он продолжал что-то вытворять с дверью даже после того, как убедился, что она заперта изнутри (я отставил глупую беспечность и задвигал теперь засов каждую ночь). Как бы там ни было, мне это надоело и нарушителя моего покоя нужно было вывести на чистую воду. Я должен был радоваться, что такая возможность предоставилась мне столь скоро, и, расставив все на свои места, я буду впредь избавлен от назойливого преследования любителей театра, чье увлечение я, как вы помните, не разделял.

Я медленно, стараясь не шуметь, поднялся с кровати и, как был, в пижаме, подкрался к двери, чтобы неосторожными шагами не спугнуть ночного гостя и не позволить ему скрыться. Набрав в грудь воздуха и приготовившись в своем возмущении к самым решительным мерам по пресечению бесстыдного вероломства, я выдернул засов и распахнул дверь. В коридоре никого не было. Ни мешка с мукой, ни животных, ни кого-либо другого. Так что, если это и была игра, то весьма изощренная. Я вышел из комнаты и, спокойствия ради, еще раз внимательно осмотрел коридор. Пройдя до противоположного конца и собираясь уже вернуться в постель в полном недоумении, я отчетливо услышал снизу быстрые шаги, как будто кто-то проворно сбегал по лестнице в направлении выхода. Не медля более ни секунды, я бросился вслед, надеясь все же настигнуть беглеца и продемонстрировать ему всю нешуточность моего гнева.

Через полчаса, изможденный и грязный от налипшей на потное тело пыли, я вернулся на третий этаж, вынужденный основательно вымыться, прежде чем отправиться в постель. От моей сонливости, надо сказать, не осталось и следа, и я подумывал, не скоротать ли мне остаток ночи за книгой, пасьянсом или каким-нибудь другим занятием, вместо того чтобы мучительно ворочаться в кровати, не надеясь заснуть.

Внизу я не обнаружил не только предполагаемого преступника, но даже и следов его пребывания. Разве что он шел, а затем бежал след в след со мной, ибо вне протоптанной мною тропинки толстый ковер пыли был нетронут. Мало того, я не слышал, чтобы закрывалась входная дверь, которая, будучи тяжелой и давно несмазанной, просто не могла быть приведена в движение бесшумно. Это-то обстоятельство и заставило меня рыскать по всему дому в поисках укромного места, где мог бы затаиться беглец, поскольку ни через одно из окон – это я точно знал – уйти было невозможно. Однако, как уже упомянуто выше, все мои старания были тщетны и я вынужден был отступить, признав и в этом туре свое поражение.

– Эй, девочка, улыбнись! Откинь волосы и посмотри на солнце – его ласковые лучи не повредят твоему бледному носику! – так я репетировал то, что скажу при встрече Грете, прекрасно зная, что отрепетированное практически никогда не говорится и не становится действительностью.

Наконец-то погода смилостивилась над миром и субботнее утро ознаменовалось солнечными лучами, стремящимися, словно извиняясь за долгое отсутствие, реабилитироваться перед истосковавшейся по ним природой. Воздух вновь наполнился птичьим пением и даже неспешно переходящие дорогу домашние утки вносили свою лепту в весеннюю музыку, ленивым кряканьем подгоняя свой замешкавшийся выводок.

Хозяйки позавесили заборы подушками, словно елочными украшениями и даже Патрик с одним из своих подручных вытащил на солнце старый, засиженный посетителями, диван, видимо, для изгнания из него духа пьянства и разврата. Ребятишки зашлепали босыми ногами по не успевшим еще высохнуть лужам, а издалека, с полей, донесся ровный рык тракторного мотора. Жизнь вернулась в деревню.

Грета, излучая присущее сегодня всем без исключения дружелюбие, последовала моей бесцеремонной рекомендации и отбросила назад свои богатые каштановые волосы, предварительно, дурачась, чмокнув меня в щеку, на что оказавшийся удачливым свидетелем Патрик недвусмысленно хмыкнул, понимающе осклабившись. Мне было все равно. Я был рад солнцу, теплу и Грете, поджидавшей меня у дверей бара, хотя наше свидание было назначено лишь на вечер; я был рад Патрику и его старому дивану; я был рад самому существованию этого дивного мира. На мой вопрос, не случилось ли чего, заданный, признаться, лишь из желания следовать формальностям, Грета отрицательно покачала головой, заявив, что просто не могла оставаться в такую погоду в четырех стенах. Я сделал вид, что принял этот лукавый довод и предложил отметить благодать природы, нашу встречу и вообще все положительное парой кружек пива, на что та тотчас дала согласие. Мы оба не могли не понимать, что при столь вольном поведении наше, становящееся все более близким, знакомство вскоре станет достоянием всей деревни, но я первый раз в жизни не собирался обращать на это внимания, игнорируя людское любопытство; быть может, потому, что все же не жаждал близких отношений с Гретой – мне было вполне достаточно существующей между нами интеллектуальной связи, находящей отражение в долгих философских беседах и обмене пристальными взглядами, единящими нас в одну команду. В ее поведении я также не замечал особых на меня претензий, а посему наше общение обещало быть легким и непринужденным, без излишней эмоциональной окраски.