— Ну и что? — Лиргисо присел на большой округлый подлокотник гелевого кресла. — Кто знает, что он здесь? Он прилетел на машине, которую арендовал, назвавшись чужим именем. Мои люди уже вернули машину в Хризополис, причем один из них был загримирован под Поля и надел его одежду — теперь след Поля теряется не на Элембийском полуострове, а в столице. Позавчера ночью он бродил по лагерю рыболюбов-натуроловов, но те были пьяны и вряд ли вспомнят, как он выглядел. Я все предусмотрел, великолепная Тина. Постепенно укрощать его — это будет увлекательная игра!

— Один раз ты уже погорел на таких играх. — Взбешенная Тина скрестила на груди руки. — Ты еще не забыл, за что тебя должны были судить на Валгре?

— Тогда я погорел из-за вмешательства одного непримиримого киборга, а теперь ты обезврежена. — Лиргисо вскочил, схватил ее и поцеловал в губы. Потом отстранился и с улыбкой добавил: — Поль не такой сильный, как ты. Под своей защитной оболочкой он мягкий и нежный, и я намерен содрать с него эту оболочку. Увы, придется ждать целых три недели…

— За Поля я тебя убью, — глядя ему в глаза, предупредила Тина.

— А как же твое обещание, великолепная Тина?

— Не тебе же одному быть беспринципным.

— Фласс… — Он принужденно рассмеялся и упал в кресло. — Я-то думал, что твои обещания нерушимы!

— Наплевать, что ты думал. Если ты причинишь Полю вред, я убью тебя, как только смогу, любым доступным мне способом.

— Тина, какой вред… Ты согласна с тем, что ненависть — это отрава? Ненависть искажает взгляд на мир, мешает общению, заставляет человека или энбоно бессмысленно растрачивать свою жизненную энергию. Тот, кто одержим ненавистью, похож на больного. — Лиргисо откинулся на обтянутую розовым бархатом спинку кресла и смотрел на Тину с подкупающей полуулыбкой. — Неужели ты будешь с этим спорить?

Тина села на подоконник.

— С этим я спорить не буду, но мы сейчас говорим о Поле.

— А я как раз о нем. Он меня ненавидит — с того самого момента, как мы познакомились. Меня нельзя ненавидеть, я этого не люблю. Я хочу излечить его от ненависти. Это будет болезненная для него операция, но это надо сделать для его же блага!

— Лучше бы ты ограничивался гадостями и не заботился ни о чьем благе. Тогда ты был бы выносимей.

— Фласс, ну нельзя же так извращенно ко мне относиться! — Лиргисо поднялся с кресла. — Тина, я сделал много полезного, и в Могндоэфре, и здесь. На Лярне мне приходилось играть роль буфера между моим полоумным патроном и всеми, кто от него зависел. Ты ведь не знаешь, сколько жизней я спас! К твоему сведению, гадости я делаю редко, если меня к этому вынуждают. Не беспокойся, с Полем я буду обращаться очень нежно, без грубых приемов. — Он направился к двери, у порога остановился и бросил через плечо: — Ты причинила мне боль своими угрозами, и тебе нет до этого дела! Я-то надеялся, что Савайба нас сблизила…

Дверь захлопнулась. Чуть погодя из холла донесся щелчок замка. Тина прислонилась к теплому небьющемуся стеклу.

«До сих пор у меня был неограниченный запас времени, больше его нет. Я должна найти выход до истечения трех недель».

Когда Поль лежал на обледенелой земле и в глазах у него то и дело темнело от черных вспышек боли, он думал только о двух вариантах дальнейших действий Лиргисо. Либо тот добьет его и уничтожит труп, либо отправит в больницу и сделает вид, что ничего не произошло — ни стычки, ни скользкого разговора. Был и третий вариант, но подсознание Поля, и без того перегруженное, инстинктивно оттолкнуло эту мысль, едва она зародилась.

Шея зафиксирована, зато голову можно поворачивать. Поль осмотрелся: потолок светлого дерева; к стенам прилеплены белые шары — одни матово светятся, из других свешиваются стебли декоративных растений; обтекаемые серо-зеленые кресла, стеклянный столик. На столике стоит бокал из зеленовато мерцающего манокарского хлиорита, рядом бутылка темного стекла — судя по количеству тускло-золотистых электронных ярлыков, что-то коллекционное, баснословно дорогое.

По мере того как Поль отмечал детали интерьера, ему все больше становилось не по себе: он уже понял, где находится. Не в больнице.

Мониторы заслоняли сидевшего перед ними человека. Наконец тот встал. На нем была блестящая, словно сотканная из ртути рубашка и узкие черные брюки. Вокруг глаз ветвилась черно-золотая «лярнийская полумаска» с множеством тщательно прорисованных деталей, более сложная, чем у Ольги. Чтобы нарисовать такую, надо родиться лярнийцем: еще одно косвенное доказательство.

Лиргисо подошел к герметично закрытому прозрачному «кокону», молча оглядел пациента. У Поля возникло ощущение, будто по его обнаженному телу неторопливо ползет какая-то мерзкая тварь наподобие слизняка. Игра воображения; он сейчас ничего не чувствовал и уж тем более не мог бы почувствовать давление чужого взгляда, но впечатление было настолько явственным, что его затошнило. Рвотные позывы тут же исчезли, словно их выключили, — видимо, отреагировала соответствующая система «кокона». Несмотря на регулярные драки, в «кокон спасения» Поль угодил впервые и довольно смутно представлял, как эта штука функционирует.

— Ты сложен даже лучше, чем я думал, — с одобрением заметил Лиргисо. — Безупречно изящные формы, как и у твоей сестры. Было бы жаль, если бы ты из-за собственной глупости остался калекой. Хирург, которого я нанял, собрал по кусочкам два раздробленных позвонка и соединил разорванные нервы — ювелирно тонкая работа. Сейчас начался процесс регенерации. В «коконе» ты пролежишь не меньше трех недель, но я буду навещать тебя и развлекать разговорами.

— Вот это не обязательно. Ольга любит слушать, как ты треплешься, но я не разделяю ее восторгов.