— Я возвращаюсь из страны, где нет радости.

В таком случае он никуда и не уезжал, возразили ему.

— Из страны ужаса, — сказал он.

Тогда, значит, это здесь, так расценили его слова.

— Из города без надежд, — прибавил Роберт.

Стало быть, он родом из этих краев, заметили ему в ответ, не иначе.

Они пропускали мимо ушей его возражения и охотно рассказывали о себе, о своей судьбе и судьбе родственников и друзей, говорили так, чтобы он слышал, как будто специально предназначали свои слова для него. Они взволнованно описывали, как им удалось избежать смерти и какие ужасы пришлось пережить. Рассказывали о мытарствах беженцев, о голодном существовании, жаловались на беспорядки, сетовали на распущенность и растление, вздыхали о потерянном имуществе, говорили о нужде, о трудном времени, давали свои объяснения всему этому, и каждый, получалось, познал горя и лишений больше, чем другой.

Молодые влюбленные в испуге теснее прижимались друг к другу.

Нужно было бы, сказал Роберт, заметив вопросительные взгляды, устремленные на него, учредить часы упражнений, как это заведено Префектурой в той стране, из которой он возвращается. Они, мол, поддерживают память и способствуют ослаблению чувства собственной значительности во всеобщей судьбе.

На него смотрели сочувственно.

Музейный служащий, подыскивающий себе новую работу, полюбопытствовал, что это за Префектура.

— Она правит в городе за рекой, — сказал Роберт, — который лежит по ту сторону моста.

Но мосты ведь все разрушены, возразил бывший офицер, хотя мысль о часах упражнений, кажется, пришлась ему по душе, значит, где-то еще существует порядок и могут понадобиться униформы.

Они говорили на разных языках.

Молоденькая девушка держала в объятиях своего возлюбленного. "Рассвет наступит", — сказала она, но голос ее звучал неуверенно. Юноша кивнул ей обнадеживающе.

— Я был, — снова заговорил Роберт, — в стране, где развеиваются иллюзии. В городе теней без музыки, без детей, без счастья.

По лицу девушки медленно текли слезы. Юноша поставил на колени патефон в виде чемоданчика, который он снял с багажной полки, и стал проигрывать танцевальные пластинки.

Старая женщина просунула голову из коридора через дверь и сказала сердито: "Этим не прокормишься".

— Кто не зарегистрируется на бирже труда, — заявил адвокат, в то время как юноша менял пластинку, — получит голодную карточку.

Вдова мастерового рассказывала о своем муже.

— Они повесили его за три дня до конца, — сказала женщина.

Она зарыдала.

Игла царапала по пластинке.

Роберт устал от пассажиров. Что двигало этими людьми? Куда они ехали? Среди них царила полная растерянность. Беспомощные существа, не знавшие выхода из тесной клетки их жизни. Она раскачивалась, накренялась, сбивалась с курса. Она загоняла в тупик, заставляла угодничать, толкала на всяческие уловки и ухищрения. Она просила милостыню и мерзла. Скорбела, тосковала, голодала и не насыщалась. Искала и не находила. Болтала, сетовала и лицемерила. Колеса стучали на стыках ей в такт. Двигались они или крутились на месте?

Он смотрел в окно. Огромное небо простиралось над землей. Ах, здесь хоть были облака, которые смягчали немилосердный свет, этот свет, что так долго изматывал его.

— Люди этого еще не знают, — сказал он вполголоса. Он, должно быть, уже давно говорил сам с собой, так что адвокат, который хотя и не был Фельбером, но вполне мог быть им, сказал, обращаясь к другим попутчикам, что господин, мол, фантазирует.

— Я знаю таких симулянтов, — заявил бывший офицер, — но ничего, мы еще доберемся до них.

Он стал насвистывать парадный марш. Роберту сделалось не по себе.

Колеса заскрежетали. Резко — как когда-то трамвай перед площадью с фонтаном — поезд остановился. Пассажирам было велено покинуть вагон и пройти какое-то расстояние пешком, если кто-то хотел сделать пересадку и ехать дальше.

— Мы найдем родину, — сказал юноша, утешая свою возлюбленную, которая последней, вслед за Робертом вышла из купе.

Он споткнулся о развороченные рельсы и зашагал вместе с сотнями других, тащивших свои узлы, мимо вереницы покореженных вагонов и локомотивов по широкой протоптанной песчаной дорожке через поле, к которому примыкали развалины предместья города.

Солнце матово светило из-за тонких облаков. По обе стороны дорожки были протянуты канаты, вдоль которых медленно шли уставшие люди. Плакали дети. Все больше путников отставало и присаживалось на землю. Другие тяжело тащились дальше.

На недавно возведенной железнодорожной насыпи стоял товарный состав, готовый принять людской поток. Роберт влез в один из вагонов для перевозки скота, на полу валялись охапки соломы. Из прежних попутчиков в том же вагоне оказался только господин в куртке, остальных Роберт потерял из виду. Вокруг него были теперь новые люди, с кем ему предстояло ехать дальше. Прошли часы, пока поезд тронулся с места. Через полуоткрытую дверь в вагон проникали воздух и свет.