– Ну что, Хосе, почем нынче Испания? – весело спросил его Петр Дмитриевич по-русски.

Селадес посмотрел на него, откровенно не понимая смысла сказанного. Потом сел на шезлонг рядом с русским и поцокал языком, очевидно, намекая на то, что пора бы изъясняться более доступно для масс простого испанского народа.

– Это в России есть такая расхожая формулировка, – пояснил Петр Дмитриевич уже на каталонском, – которая очень в ходу у разного рода ура-патриотов. Это такие люди, которые всячески ратуют за национальные приоритеты державы посредством красивых слов и словосочетаний, – снисходительно пояснил он, рассматривая лицо Селадеса, отнюдь не прояснившееся пониманием смысла сказанного. – В стране, где я родился, очень любят говорить: почем нынче Россия?

Селадес кивнул.

– Ладно… что у тебя?

– Вы велели приехать мне, дон Педро, за дальнейшими распоряжениями, – ответил тот, несколько опасливо посматривая на красивое лицо русского, выразительное, породистое, с надменно полуприкрытыми веками.

– Что ты делал в Матаро? Я же ничего не приказывал.

– Навещал сестру, – не моргнув глазам, ответил каталонец.

– У тебя там сестра? Тогда ладно. Семейные отношения надо поддерживать при любых обстоятельствах. Дальнейшие распоряжения… гм, что же это, Хосе, у тебя что, новый пистолет?

Тот покосился на Петра Дмитриевича почти испуганно:

– Как это вы узнали? Я же купил его только сегодня.

– Да ты на радостях засунул его прямо во внутренний карман пиджака. Судя по тому, как он прорисовывается под тканью и опускает наплечник пиджака, это не твой прежний «ствол». Ну-ка, дай посмотреть.

Хосе покорно протянул Петру Дмитриевичу свое приобретение.

– Неплохо, неплохо. – Русский вынул обойму, посмотрел в дуло, комично прищурив при этом правый глаз, и, вставив обойму обратно, прицелился в свой лоб. – Хорошую пушку ты купил, Хосе.

Селадес протянул руку, чтобы принять пистолет обратно, но Петр Дмитриевич не спешил расставаться с игрушкой.

– А что, Селадес, «Барселона» проиграла?

Петр Дмитриевич имел в виду футбольную команду «Барселона», которая базировалась в прекрасном городе и страстным поклонником которой был Селадес.

Тот усиленно замотал головой, вне себя от возмущения при попытке подобной возмутительной инсинуации и возведения напраслины на любимый футбольный клуб:

– Нет, дон Педро, выиграла три – один! Клюйверт забил, и Ривальдо два забил.

– Правда? Забили? Ну что ж, поздравляю, – холодно заключил Петр Дмитриевич и, неуловимым для глаза движением вскинув пистолет на Селадеса, вдруг выстрелил.

По светлому костюму каталонца расплылось багровое пятно, он конвульсивно дернул руками по направлению к простреленной груди и бессвязно пробормотал что-то. Через секунду ноги его подогнулись, и он упал вниз головой в бассейн.

– Убрать эту падаль и сменить воду, – приказал Петр Дмитриевич подбежавшему негру. – Таня, – повернулся он к сидящей неподалеку за столиком девушке, не переставшей безмятежно тянуть сквозь соломинку коктейль со льдом даже при звуке выстрела, – подай мне халат.

Все начиналось при самых благоприятных обстоятельствах. Но, как говорится, такого не бывает, чтобы, начавшись за здравие, действо самым стремительным и естественным образом не покатилось к противоположному полюсу – то бишь не кончилось за упокой. Или едва не кончилось.

По крайней мере все вышесказанное справедливо в отношении этой великолепной парочки – моего босса Родиона и подруги Валентины, которая счастливо подвизалась в качестве его жены.

Надо сказать, Родион Потапович Шульгин всегда был очень своеобразным человеком. Так он охотно афишировал те сферы своей деятельности, которые меня совершенно не касаются и не интересуют, более того, вызывают раздражение. Родион Потапович с каким-то садизмом твердил, сколько раз Валентина меняла памперсы их малолетнему сыну, смело названному Тапиком, то есть – Потапом; с удовольствием перечислял подарки, купленные сыну, и называл астрономические цены, за которые, думаю, можно было приобрести едва ли не взрослые аналоги игрушек. Среди них – игрушечная трасса «Формулы-1» (с болидами!) и прочее в таком же духе. Не менее охотно босс подробно описывал рацион черт-те зачем заведенного пса-шарпея Счастливчика, который вот уже больше года нервировал меня своими спонтанными набегами, проявляя при этом редкостную неразборчивость во вкусах: он то поедал кактусик, стоявший на системнике моего компьютера, то на манер игривого трехмесячного котенка пытался кататься на тюлевых занавесках, в результате чего они исчезали с окна и потом в донельзя изжеванном виде находились где-нибудь под лестницей. Венцом же экспансивной политики Счастливчика стала разгрызенная и, кажется, по частям проглоченная новейшая беспроводная клавиатура за двести пятьдесят долларов, которую я из дутого тщеславия купила для своего новенького четвертого «пенька». Откровенно говоря, мне не был нужен ни «Пентиум-IV» (за глаза хватило бы и третьего), ни беспроводная клавиатура. Шарпей доказал мне это в максимально брутальной и, что характерно, наглядной форме.

Но я отвлеклась. Всех же нареканий в адрес проклятого собачьего отродья все равно не выскажешь.

Возвращаясь к боссу, я хотела сказать, что он, афишируя совершенно ненужную мне ерунду, тщательно скрывал от меня весьма нужные факты, даже очень нужные в работе. Тем более что для меня всегда оставались загадкой каналы информации, из которых он черпал столь необходимые нам при расследовании дел сведения.

Прошлое моего босса, то есть род его деятельности до того, как он организовал детективное агентство «Частный сыск» и получил на то соответствующий патент, всегда оставалось для меня прикрытым вуалью тайны. Я знала, что у него имелись обширные знакомства и завязки в спецслужбах, но стоило мне упомянуть, что он работал в той или иной госструктуре особого назначения, как Родион Потапович тут же решительно опровергал это.

Вообще босс отличался скрытностью. Ход того или иного расследования он зачастую почти полностью держал в мозгу, почти не знакомя меня с ним. Приходилось самой откапывать сокрытое, прояснять недоговоренное, заполнять собственными выводами недосказанное иной раз в условиях весьма неблагоприятных. А ведь ему бы только сказать!..

Впрочем, не только Родион Потапович Шульгин темнил насчет своего прошлого и своих возможностей. Я вела себя примерно так же. Он знал, что я способна на многое, но истинного масштаба моих возможностей оценить не мог.