Шрифт:
Потом повернулся к народу и воскликнул:
— Братья! Станем же подобными тем нашим братьям, которые отдали жизнь за святость имени. И смертью своею заслужим вечную жизнь, — и уже обращаясь к казакам, — отдаю себя на смерть, злодеи!
Казаки схватили раввина и стали рубить ему руки, сначала пальцы, потом кисти, а потом и по плечи, а он, презрев боль, продолжал увещевать народ, пока не потерял сознание. Видя стойкость и мужество человека, испытывающего страшные мучения, люди попросили друг у друга прощения и закричали казакам:
— Свершайте своё грязное дело, поступайте с нами, как хотите, но мы не примем вашей веры, злодеи православные!
Казаки стали избивать людей палками, чтобы они не сразу приняли смерть, а корчились от мук и нестерпимой боли.
Истерзанные трупы были свалены в кучи, их не предали земле, и они стали добычей собак и свиней.
Насильственная христианизация — самый тяжкий грех христианства, в том числе и российского православия. Вместо благословения насилие это родило лишь проклятия на русской земле великой. Свыше 350 лет прошло с той поры, но не принесла покаяния русская православная церковь — главный виновник тех трагических и страшных событий.
Современные предстоятели, лидеры всех православных церквей России, Украины и Белоруссии, считающие себя правопреемниками Русской Православной Церкви бывшей Российской Империи, все православные священнослужители, давно должны были бы искренне покаяться перед Богом и людьми. Покаяться за все те злодеяния, за убийство сотен тысяч евреев, за насильственное обращение в православие под угрозой смерти. И не только за Хмельнитчину, но и за всё насилие, совершённое в течение тысячи лет православия. [25]
25
Архиепископ Тульчинский и Брацлавский Ионафан (Елецких, УПЦ МП) призвал к покаянию за массовый эшноцид евреев времен гетмана Украины Богдана Хмельницкого:
«В советскую эпоху эта тема была под запретом. Нет и сейчас её в школьных учебниках. Но об этих малоизвестных черных пятнах украинской истории вопиют к Небу еврейские хроники того смутного времени. Освободительная всенародная война против многовекового польского экономического, национального и религиозного гнета, увы, сопровождалась изощренным пролитием крови сотен тысяч евреев: стариков, отцов, матерей, младенцев и детей. Жить дозволялось только „выкрестам“ — иудеям, принявшим под угрозой смерти, православие.
Умань, Тульчин, Брацлав, Немиров — лишь малая часть городов, где совершалось массовое истребление наших соотечественников — евреев. Пусть же память об этих невинных жертвах пребудет в вечной памяти Божией!
Но сейчас наступило время говорить правду, какой бы горькой она не оказалась: страшную правду о Катыни, о Таллергофе и Освенциме, о Чернобыле и Голодоморе. И нам, потомкам и наследникам украинских казаков, пришла пора вскрыть гнойники антисемитизма в своей далекой тяжкой истории. Пришла пора попросить прощения за массовый этноцид перед еврейским народом — потомками тех, кто был незаконно лишен жизни на нашей земле, просить прощения для нашего же очищения, дабы подобное никогда больше не повторилось».
ПОКАЙТЕСЬ!
За десятки малых народов, населявших когда-то обширную российскую равнину с юга до севера, и исчезнувших с лица земли, ассимилированных православными завоевателями.
ПОКАЙТЕСЬ!
За Господа нашего Иисуса Христа, который нигде и никогда не призывал убивать мирных людей: детей, женщин, стариков, чтобы в него поверили. За осквернение памяти Сына человеческого и Сына Божьего, за искажение и забвение проповедей его: «Возлюби ближнего своего, как самого себя».
ПОКАЙТЕСЬ!
Снимите с душ миллионов верующих тяжкий грех убийства за веру.
Покайтесь!
Да простит вас Господь!
Эпилог
Крик, шум, перебранка.
На Маршалковской улице в центре Варшавы столкнулись два экипажа. Карета чёрная с золотой отделкой, с фамильным гербом на фронтоне, с плотно закрытым бархатной шторой окном. И обычный городской экипаж с пьяным извозчиком на облучке, который за пару злотых может довезти желающего в любой конец растущего города.
Одетый в богатый кафтан возница тыкал извозчику под нос кулак с зажатой в нём плетью, осыпая его бранью. Извозчик вяло оправдывался.
Из городского экипажа спустился моложавый еврей в длинной чёрной одежде и шляпе, седая борода его была аккуратно пострижена, руку оттягивал увесистый саквояж. Он достал из кармана деньги и направился к извозчику, явно собираясь расплатиться и продолжить свой дальнейший путь пешком.
Шторку в богатом экипаже отдёрнули, и в окне показалось недовольное мужское лицо. Еврей снял шляпу и поклонился владельцу кареты, показывая, что он сожалеет о случившемся. Мужчина, сидящий в карете, кивнул, пристально рассматривая его сквозь стекло. Еврей повернулся и бодро зашагал вверх по улице. Но прошёл он всего несколько десятков шагов, как его догнал запыхавшийся возница:
— Вельможный пан, прошу покорнейше прощения, мой господин желает говорить с вами и просит пройти к нему.
— Что-то не так?
— Не имею чести знать.
Еврей повернулся и направился к экипажу. Дверца кареты распахнулась, и навстречу ему выпрыгнул невысокий полноватый человек в богатой одежде. С минуту они молча глядели друг на друга.
— Давид?
— Сашка!
Собравшиеся поглазеть на аварию зеваки с удивлением наблюдали, как богатый польский аристократ и седобородый еврей тискали друг друга в объятьях.
Тихая, тёплая ночь плыла над Варшавой, над островерхими костелами, старыми, почерневшими домами, над садами, с краснобокими яблоками, над богатым особняком, построенном в модном европейском стиле — барокко. А на террасе особняка расположились двое мужчин, которые, казалось, и не замечали всей этой ночной таинственности. И было от чего: они не виделись тридцать лет.
На широком столе, ломившемся от обилия блюд, уже стояла наполовину опорожнённая бутылка доброго венгерского вина.
— Хорошее вино, — признал Давид после очередного бокала.