«Ну, вот и пришёл наш час», — подумал Давид, пронзая саблей очередного казака. Дважды его ранили, и кровь от сабельного удара по голове заливала лицо. Но судьба хранила Давида. Кто-то дёрнул его за рукав, он обернулся: худой еврейский подросток показывал куда-то в сторону. Давид посмотрел и увидел узкий проход, щель между домами, куда обычный человек вряд ли мог протиснуться. Но они, худые и гибкие, смогли.

Горы трупов лежали на улицах города, казаки врывались в дома, где укрывались десятки и сотни человек, и убивали всех. Кровь лилась из окон домов.

В местной ешиве, религиозном училище, двенадцать еврейских мальчиков обучались Святому писанию. Внимательно слушали они седобородого учителя, сидя за длинным столом и читая древние буквы. Большие карие и чёрные глаза их были полны вопросов и сомнений, интереса, внимания и восхищения. Казаки ворвались в училище и придавили учеников столом к стене так, что у них захрустели поломанные кости, а из разорванных животиков вывалились кишки.

Город сожгли, не осталось ни одного целого здания, погибло пятнадцать тысяч человек. Давид и мальчик, спасший его, пять дней укрывались между мёртвыми, пока озверевшая толпа бесчинствовала в городе. Раны Давида саднили, хотя ему удалось промыть их и наскоро перевязать кусками одежды, снятой с трупов. У них не было пищи и воды, они ели человечину, отрезали куски от трупов и, поджаривая их на огне, съедали, пока человеческие останки не начали разлагаться на жаре. Во дворе какого-то сгоревшего дома Давид нашёл колодец с испорченной водой, это спасло их от жажды. Дождь пошёл только на третий день.

Много тысяч трупов было съедено собаками и свиньями. И долго потом ещё таскали животные по округе куски человечьего мяса, руки и ноги, когда-то принадлежавшие живым. Спастись удалось лишь трём сотням человек, в основном женщинам и детям. Они укрылись среди мёртвых тел. Ни одного человека из воинов Давида в живых не осталось.

Михаил в это время ворвался вместе с казаками в небольшой укреплённый город Кременец. В последнее время у него было подавленное состояние, видимо, сказывалось отсутствие Сашки.

Два казака, с которыми он был знаком, развлекались на улице. Один из них взял нож убитого ими еврейского резника скота и ловил на улице еврейских детей. Он их убил уже несколько десятков. Вспарывая живот мальчику, он спрашивал у своего приятеля: кошерное это мясо или трефное. Если тот отвечал: трефное, то бросал тело ребёнка собакам. Потом брал на бойню девочку, распарывал ей живот и показывал приятелю внутренности. Если тот говорил, что кошерное, они осматривали мясо (как поступают с мясом козлят и овец) и, насадив его на пику, носил по улицам, крича:

— Кто хочет купить козлятину и овечину? Ясновельможный пан, не желаете ли отведать козлятинки? — обратился он к Михаилу, по-приятельски, дурашливым тоном.

Еле сдерживая накопившуюся ярость, боль и гнев, борясь с подступающей тошнотой, но стараясь поддержать его тон, Михаил ответил:

— Желаю.

Он приблизился к казаку и, выхватив саблю, сильным ударом снёс ему голову. Приятель казака, находившийся рядом, сразу опомнился и с пикой наперевес бросился к Михаилу:

— Ах ты, лях проклятый, что ты делаешь?

Но Михаил опередил его и воткнул лезвие прямо в изрыгающий проклятья рот. Потом оглянулся по сторонам: не видел ли кто, и ускакал в сторону.

Осень уже тронула своей мягкой, неназойливой рукой зелёную листву, постепенно вытесняя летнюю жару. Разноцветные всплески окрасили лес в немыслимые цвета, придуманные, казалось, каким-то талантливым художником. Сашка вглядывался вдаль, заметив на горизонте движущуюся точку. Он теперь подолгу просиживал на крыльце, вдыхая запах прелой листвы и неуловимой осенней свежести, дожидаясь, пока Леся закончит хлопоты по дому, поставит в печь пироги, и можно будет осторожно обнять её, прикоснуться губами к выбившейся из-под платка прядке волос на шее, от чего она непременно зардеется и смущённо скажет: «Да ну тебя».

Рана его уже затянулась, и только широкая белая ткань, обёрнутая вокруг груди, напоминала о том, что до окончательного излечения ещё требуется время.

— Эй, друже, потомок великого царя, — крикнул он, обернувшись в сторону приоткрытой двери дома, — ну-ка, взгляни, у тебя глаза помоложе, поострее.

На крыльцо вышел Давид, голова его была перевязана наподобие чалмы, придававшей ему вид восточного владыки.

Он посмотрел в том направлении, куда уткнулся указующий Сашкин перст, различил приближающегося всадника и тут же исчез в доме, откуда появился через минуту с ружьём в руке. Не часто навещали их люди, и ему было чего опасаться.

Забеспокоился и Сашка, он тоже взял ружьё, и они заняли позицию у тына, выцеливая одинокую фигуру.

Когда всадник приблизился на расстояние точного выстрела, Сашка, протирая слезящиеся от напряжения глаза, вскрикнул:

— Ба, да это, кажись, сам великий визирь решил проведать своих верных вассалов!

— Кто, кто? — Давид непонимающе уставился на Сашку, он никак не мог привыкнуть к его неистощимым шуткам.

— Тот, кого ты хорошо знаешь, прибыл поблагодарить тебя за его чудесное спасение.