Варя испытывала странное, непонятное томление. И в мыслях возникал уже не Петя, а Николай, красавец-студент, сын ее прежних хозяев. И мечты были другими, не о лавчонке и детях. Изида словно зазывала ее в иной мир — безбрежный, шепчущий, сладко-любовный. И Варенька вдруг начинала мечтать о том, чтобы стать такой, как она: о страстных романах, эффектных туалетах и фото в газетах.

Изида была чем-то большим, чем женщиной. Единственной в Империи женщиной, которой позволялось совершенно все (все то, что ни Варенька, ни даже ее госпожа никогда, ни за что бы себе не позволили!). Все, что было запрещено всем-всем-всем девицам и дамам, Изиде разрешалось. На все ее выходки общество смотрело сквозь пальцы…

Изида была Героиней! Богиней! Она была совсем не такой, как Катерина Михайловна, чей мир строился на суровом молчании, тайнах, запретах.

Изида могла ВСЕ!

А кроме того, в воздухе так яростно пахло тайной, что ее запах пробивался сквозь закрытую дверь кабинета.

«Изида с хозяйкой… знают друг друга… Давно… вопрос жизни и смерти!»

Варя бездумно присосалась к скважине.

Первая поэтесса Империи стояла у окна. Ее спина была неприятно напряжена.

— Рада вас видеть. С чем пожаловали? — начала Екатерина Михайловна. Но остановилась, оправилась: — То есть привет. Чего пришла? — Госпожа говорила с Богиней, как с какой-то прислугой!

Изида обернулась.

— Ты уже читала это?! — в руке у нее была та самая газета. — Ты видела?!

— Что? — Екатерина Михайловна недовольно подошла к гостье, приняла листки из ее рук.

Газета была сегодняшней (это Варя поспела приметить еще в вестибюле), но уже измятой, точно кто-то злобно сжал ее в ком и отшвырнул в угол.

— Новый воздушный рекорд Изиды Киевской! Поэтесса осуществила над Киевом четвертый смертельный трюк, — прочла Дображанская гремевшее на первой полосе сообщение. — Ты похвастать ко мне что ли пришла?

— Не то! Не то смотришь! — вскрикнула гостья. — Я купила с утра, чтобы про себя почитать, а тут… Вот! — Изида перевернула страницу. — Высочайший Манифест Царя Николая II об отречении от престола, — задыхаясь, сказала она, будто хозяйка не умела читать. — Временное правительство!

— Временное правительство, — повторила Катерина Михайловна. — Помилуй, это еще ничего не значит…

— Катя! — взвизгнула гостья. — Я, конечно, не сильно помню историю. Зато хорошо помню стихи: «Кто здесь временный, слазь, кончилось ваше время!». У меня мать маяковка… была. Я с детства знаю: сначала «временное», потом — революция!

«Политика», — поскучнела Варенька. Петя тоже любил поговорить о политике и революции, а она, в свою очередь, очень не любила, когда жених заводил подобные разговоры: в них она ничегошеньки не понимала.

— Но ведь мы же… — сказала госпожа Дображанская.

— Да! — подтвердила поэтесса. — А если нет? Ведь мы спасли Столыпина, а он взял да умер. Вдруг что-то не так? Что-то где-то не срослось… Что мы тогда будем делать? Помнишь, что Маша говорила? Киев горел десять дней! Людей расстреливали прямо на улицах только за то, что у них интеллигентское пенсне на носу. Нам конец! Тебе и мне…

— Изволь не паниковать. Сделай милость. Уверяю, быть расстрелянной за излишне интеллигентный вид тебе точно не грозит.

Варенька обиженно скривилась. Загадочный ларчик открывался слишком уж просто — ясно, что связывало хозяйку и Богиню Изиду. Обе они участвовали когда-то давно в каком-то политическом заговоре. Но информация эта была опасной. Политика — вещью неясной. А политическая непонятность — понятной, а значит, неинтересной. И Варя уже поднялась на одно колено, как вдруг, точно желая ее остановить, поэтесса сравняла политическую плоскость с любовной:

— Окстись, дура! То, что ты спишь с нашим Митей, больше не гарантирует нам отмену октябрьской революции.

«С Митей? С Дмитрием Григорьевичем? Он — не просто управляющий. Он… Вот отчего раскрасавица Катя привечает какого-то жида».

— А мы с тобой хоть и будем жить вечно, убить нас — не фиг делать! — закричала Изида.

«Жить вечно?» — Варенька положила руку на грудь и задышала часто-часто.

— Нас невозможно убить. На нас цепь-змея, — быстро сказала хозяйка. — Перестань пургу гнать.

«Невозможно убить.

Цепь-змея?

Колдовской талисман!!!

…пургу? Какую пургу? Весна на дворе».

Варенька знала, как знала и вся Россия, что речь Изиды весьма своеобразна. Горничная Анюта рассказывала, что долгие годы поэтесса жила где-то в Японии или в Америке. И среди просвещенных барышень считалось особенным шиком щеголять словцами Изиды. Та же Аня Синичкина любила вставлять их к месту и не к месту, и Варя только восторженно моргала глазами, слыша от своей образованной подруги: «О’кей, если ты изволишь проявить прогрессивные взгляды и признать, что роман господина Арцыбашева супер-пупер, и во-още охренеть, я буду землепотрясно тебе признательна».