Разрыв Альбера Када с университетским миром принял тонкую, почти неосязаемую форму. Со временем профессор окончательно перестал посещать коллоквиумы и семинары. Преподавание он свел к минимуму, сосредоточившись на горстке студентов, которые продолжали работать под его началом. Имя его все реже и реже появлялось в специализированных журналах, а когда и вовсе из них исчезло, и это не вызвало у коллег ни малейших эмоций.

Сфера его профессиональных интересов не распространялась за пределы тех трех этажей, что вели к кабинету, расположенному под самой крышей, но Альбер Када давно уже осознал, что не в этом главное.

Разумеется, порой стреляющая боль в груди напоминала о почестях, которыми он мог быть окружен. Однако нескольких рюмок выдержанного арманьяка оказывалось достаточно, чтобы задвинуть это мрачное чувство в отдаленные уголки мозга. С затуманенной алкоголем головой, он вытягивался тогда на кровати и читал вслух любимый отрывок из «Исповеди» Августина Блаженного: «Verum tamen tu, medice meus intime, quo fructu ista faciam, eliqua mihi». [3]

Как и его вдохновитель, Альбер Када нуждался в том, чтобы ему указали путь, которым должно следовать. К несчастью, в его случае Бог доказал свою полную бесполезность. Он зашел в дали столь неизведанные, что никто не мог помочь ему из них выйти, даже Господь, сколь всемогущим бы тот ни был.

В глубине души Альбер Када понимал, что попал в безвыходное положение, выбраться из которого ему не по силам. Будь такая возможность, Альбер Када охотно вернулся бы на тридцать лет назад, в то время, когда он еще не знал, куда заведут его искания.

Одно уже то, что он десятки лет разделял мысли и озарения стольких великих умов только для того, чтобы на закате жизни не иметь иной прочной опоры, могло показаться смешным, но признание сего факта пробуждало в нем лишь ужасающее ощущение бессилия и пустоты.

В данный момент, однако, подобные метафизические соображения Альбера Када интересовали мало.

Он думал лишь о том, что должен бежать еще быстрее.

Грубым жестом он отстранил двух дежуривших у входа в Сорбонну охранников в синей униформе и фуражках, для которых его отказ от обычной медленной и степенной походки стал подлинным откровением. Со съехавшим набок галстуком, Альбер Када, извиняясь, безотчетно помахал им рукой и побежал дальше по просторному мощеному двору, среди кишащей толпы студентов, спешивших в аудитории на первые послеполуденные лекции.

Возмущенный подобным несоответствием профессорскому званию, декан мимоходом наградил Альбера Када тяжелым, преисполненным немого укора взглядом, но тот его даже не заметил. Промчавшись мимо входа в библиотеку, он в один миг преодолел те несколько обрамленных малопривлекательными статуями Луи Пастера и Виктора Гюго ступеней, которые служили выходом на трансепт часовни, и через боковую дверь ворвался в главный университетский корпус.

С трудом переводя дух, он начал подниматься по старой лестнице, что вела к верхним этажам. Несмотря на отсутствие лифта и необходимость ежедневно преодолевать три лестничных проема — а любое физическое усилие давалось ему с трудом, — Альбер Када неизменно отказывался переезжать в другой кабинет, полагая, что его местоположение под крышей по-прежнему является лучшим способом обескуражить тех, чьего общества ему хотелось бы избежать. В этот день, однако, чувствуя, как горят легкие, он горько пожалел о своем упрямстве.

С горем пополам добравшись до двери кабинета, он вытащил из кармана плаща тяжелую связку ключей, вставил один из них в замочную скважину, но наткнулся на некую преграду, когда попытался провернуть ключ в замке.

Дверь не была заперта.

В том, что он не мог ее оставить открытой, уходя накануне, Када был уверен. Он отлично помнил, что дважды проверил, заперта ли она. С непривычной для себя резкостью он налег на дверь плечом и бросился к служившему сейфом металлическому шкафу.

Створки были распахнуты настежь, на левой болтался навесной замок. Ни разу за почти сорок лет работы в Сорбонне Альбер Када не покидал кабинета, оставив шкаф незапертым, и даже в мыслях не мог допустить, что забыл закрыть его накануне. Конечно, он часто бывал рассеянным, но только не тогда, когда дело касалось значимых для него вещей, а запирание шкафа всегда стояло на первом месте в списке забот.

Заглянув внутрь, он понял, что опасения оправдались.

Альбер Када мог смириться с тем, что его карьера погрязла в заурядности. Он мог молча сносить адресованные ему, с потерянным видом и в измятой рубашке бредущему по коридорам Сорбонны, презрительные взгляды коллег и кривые усмешки студентов. Но осознание того, что его лишили самого ценного достояния, единственного материального предмета, имевшего для него реальную ценность, было совершенно нестерпимым.

Он так долго убеждал себя в том, что в университете ему ничто не грозит, что пренебрег теми знамениями, которых со временем становилось все больше и больше. Он полагал, что Сорбонна являет собой гораздо более безопасное место, чем его крохотная двухкомнатная квартирка на улице Шерш-Миди, словно один лишь престиж этих мест мог служить неприступным психологическим барьером.

Он ошибся, и вся ответственность за пропажу лежала на нем самом. Не будь он таким высокомерным, подобного несчастья не произошло бы.

Все еще не в силах отдышаться, Альбер Када бросился к окну и распахнул его настежь. Несколько долгих секунд он не сводил глаз с купола часовни, под которой покоились бренные останки кардинала Ришелье. Внезапно путь, которым надлежало следовать, предстал перед ним во всем блеске своей очевидности.

Альбер Када, заведующий кафедрой средневековой философии Сорбонны, окажется достойным своих знаменитых предшественников, многие столетия назад установивших суровый и нерушимый моральный кодекс.