На скачках курса валюты американские банкиры делают большие деньги. Есть резон заработать на валютных операциях, в связи надвигающейся вакханалией убийств.

Не забыл меня Викентий Соломонович и прислал еврея Симоновича, якобы секретаря Распутина. Я знаком с биографией Симоновича, как знаком с биографиями большинства лиц, бывающих в царском дворце. Но, сделал вид, что первый раз слышу это имя. Я обедал в ресторане и только отделался от очередного английского купца, желавшего выкупить мой лес на корню, таким образом, чтобы я ещё остался должен.

Официант сообщил, что желает пообщаться некий господин Симонович. Я объявил официанту, что пусть подходит, но за сто рублей. Меня достали всевозможные просители так, что если от меня чего-то надо, то пусть платят.

Официант исчез и вскоре привёл господина Симоновича. Он сел за мой столик и протянул сторублёвку. Я посмотрел купюру на свет, не фальшивка ли и сунул в боковой карман. Симонович представился как секретарь Распутина.

Я продолжил употреблять пищу не реагируя на слова. Симонович повторил фамилию Распутин. Я опять не реагировал. Тогда Симонович спросил:

— Господин Хлестаков таки знает господина Распутина?

— С каких пор Распутин стал господином?

— Григория Ефимовича принимают знатные дамы, он вхож во дворец.

Симонович не уточнил в какой дворец вхож Распутин. Когда Николай прознал, что одна из фрейлин нашёптывает императрице про святого старца, то отправил фрейлину вместе с семьёй в Тобольскую ссылку. Потом ещё одна дама пыталась вякнуть про другого святого старца. Императрица сама попросила Николая отправить старца вместе с фрейлиной в Тобольск. Больше предложений от святых старцев не поступало.

Распутину повезло, он не оказался в Тобольске, по моему, только по причине забывчивости императора. Ну, что же, пожалуй, я не буду напоминать императору о святом старце, а займусь Распутиным. Пусть поработает старец на меня.

А, с Симоновичем надо распрощаться, слишком много воли себе заимел. Торгует привилегиями, поставляет якобы по дешёвке бриллианты императрице. Договорился с императорским ювелиром Фаберже, чтобы тот подтверждал, что бриллианты куплены царицей дёшево, дерёт с неё вдвое, а прибыль делят пополам. Если об этой торговле узнает царица, то Симоновичу, пожалуй, оторвут яйца.

Симонович продолжал расписывать каким благородным господином стал Распутин. Я подумал, что кредит выданный мне Симоновичем исчерпан и заткнул ему пасть салфеткой. Для этого я приподнялся со стула, сунул Симоновичу кулаком под рёбра. Когда от боли он раскрыл рот, я засунул туда салфетку.

Симонович, спустя некоторое время, пришёл в чувство и вынул салфетку. Я понял это так, что он готов к диалогу и потребовал ещё сотню, поскольку первые сто рублей закончились. Симонович попросил разрешения уйти, я ответил, что сначала расплатись по долгам, а потом уходи.

— Сколько таки я Вам должен?

Симонович, после смерти Резенмана, претендует на главенство в Петербургской еврейской диаспоре. Боевики Резенмана все закончились, а те которые не закончились вот вот закончатся, так как я направил по их следам ирландских борцов за справедливость. Ну и что, что борцы за справедливость Ирландии, бывшие жандармы. Так бывает, мы живём в свободной стране и каждый, кто желает, может бороться за свободу кого хочет.

Новые боевики среди евреев подрастают, мне о них докладывали. Но, когда они наберутся опыта? Кое кто из них работает на меня и борется за свободу, например в Канаде. Иногда евреи рискуют нанимать для своих целей уголовников. Уголовники все наперечёт и каждый их шаг фиксируется.

Выходит, что евреям в Петербурге не у кого искать защитников, естественно, кроме как у меня. В Одессе царит Мишка Япончик, в Чикаго Аль Капоне. Почему бы мне не стать для евреев Петербурга Мишкой Япончиком? Буду собирать в год по пять, семь миллионов рублей. Такая сумма как раз на строительство одного крейсера.

Если дело с золотым пароходом не выгорит, то хоть что-то буду иметь. Что же Симонович, задал вопрос, таки получай ответ:

— Семь миллионов рублей.

Симонович сделал вид, что я ударил ему под рёбра ещё раз, но уже сильней. Он тяжело задышал и попытался торговаться. Я вспомнил классику:

— Торг в данном случае не уместен.

Симонович ещё некоторое время изображает из себя рыбу, выброшенную на берег и я понял, что придётся сегодня же его сдать императрице. Иначе до неё дойдут слухи, что я обложил бедного еврея Симоновича непосильной данью.

Хорошо, что я всё ещё обучал фрейлин и царевен танго. Фрейлины не столько учились танцевать, сколько волочились за моими жандармами. Не прочь поволочиться за жандармами и царевны, но мамочка пристально следила за дочками и не давала им спуску. Правда на фрейлин ей внимания уже не доставало. И то тут, то там, во дворце раздавался негодующий писк. Пищали фрейлины, которым незаслуженно, как они сами считали, не досталось мужского внимания.