Нам было тридцать, когда мы все еще вертели головой в поисках «того самого».

Нам было тридцать пять, когда мы обе – почти в один день – все-таки вышли замуж.

Лера – за красивого кудрявого футболиста, который только что подписал перспективный контракт. Я – за «хорошего мальчика из хорошей семьи», с которым познакомилась в «Геликон-опере». Мои родители были на седьмом небе – что еще можно пожелать для великовозрастной раздолбайки вроде меня. Жених был старше меня на три года, хорош собой, причем красота его была не броской мачистской, а сдержанной, в приглушенных северных тонах; у него был интернет-магазин, который позволял ему не просто сводить концы с концами, но периодически делать это то в Париже, то в Риме, то на Маврикии. И еще у него были все двести томов «Библиотеки всемирной литературы» – моя недосягаемая детская мечта. Что уж там, я влюбилась.

Наши отношения были похожи на снежную лавину – и по накалу страстей, и по скорости развития. И, надевая ободок на безымянный палец его правой руки, я искренне верила, что заключаю «контракт на вечность», что дорога, которую мы проложим в старость, будет общей.

Но получилось все не так, кто бы мог подумать.

Крах моей подруги Леры был похож на сценарий романтической мелодрамы – спустя всего полгода она случайно нашла в кармане мужниного пальто чьи-то трусы. Пошлейшие красные стринги с блестками. Конечно, был грандиозный скандал, и футболист сначала рассказывал сказки о мальчишнике в стриптиз-клубе, на который его, невинного и сопротивляющегося, затащили друзья.

Версия казалась правдоподобной хотя бы потому, что Лера не могла себе представить живого человека, по доброй воле носившего под одеждой столь неудобное и вульгарное белье. Она была уже готова помириться, как вдруг молодой муж взял и признался, что у него роман с девчонкой из группы поддержки.

Понятное дело, что она была ногастой загорелой блондинкой, пустоголовой, но веселой, как щенок лабрадора. Она любила играть в снежки, мечтала научиться делать сальто на роликах и знала наизусть поэму Лермонтова «Мцыри» – обо всем этом футболист сбивчиво рассказывал потрясенной жене, словно желая оправдаться. Разумеется, они развелись.

А я… Наверное, я бы тоже предпочла, чтобы «хороший мальчик из хорошей семьи» носил в кармане чье-нибудь исподнее, и я бы его однажды уличила. И его, виновато ссутулившего, растворила бы ночь, а я бы сначала накатила красного полусухого под Шопена или Вертинского, потом, например, несколько часов созерцала бы дождь за окном и думала, что жизнь – дерьмо. Ну а потом расправила бы плечи, купила яркую помаду и начала бы новую жизнь, в которой мне, как жертве, непременно выпал бы джекпот.

Но нет, «мальчик из хорошей семьи» не был способен на предательство. А даже если и был – вряд ли бы он подставился так глупо, как футболист. Во всем была виновата я, я одна.

Забавно, уже к двадцати пяти меня, искушенную горожанку, трудно было чем-то удивить – в моей постели побывали самые разные мужчины, шептавшие в завиток у моего виска самые разные слова; я видела далекие страны и лазурные моря, в глубинах которых жили диковинные рыбы, больше похожие на огромные елочные игрушки; я бросала тех, кому говорила «люблю», а меня бросали другие, которым я тоже это говорила…

Я покуривала травку, экономила на еде, чтобы купить очередную никчемную сумку; я пробовала жареных червяков на рынке островка Ко Самуи и однажды видела короткометражку, в которой один темнокожий атлет запихивает в задницу другого темнокожего атлета гигантский кабачок – дело было в одном из порнокинотеатров Амстердама, куда я зашла, чтобы погреться.

А вот впервые убила человека, когда мне было уже тридцать пять, а до того думала, что это не про меня, я не такая, не могу, не способна. И сразу все изменилось.

То есть я никого не убивала по-настоящему. Я же не Раскольников, не снайпер и никогда не вожу в подпитии. Все банально. Пошлая история, ставшая обыденностью для жителей крупных городов, привыкших воспринимать друг друга как товары в супермаркете. Выбор, искушения, тающая зарплата в кошельке…

Я изменила собственному мужу, человеку, который меня любил, и это его разрушило, состарило, погасило его глаза, и вообще он стал как будто просто полой оболочкой. Под его побледневшей от нервной бессонницы кожей медленно, как опухоль, разрасталась полость.

Началось все, как водится, с крошечной дырочки в сердце, которая постепенно превратилась в черную дыру, поглотившую все то, что он привык считать собой. А я видела это и понимала – это все я, я это сделала.

Несколькими месяцами раньше мы с этим мужчиной сидели в каком-то окраинном суши-баре, мы тогда только познакомились, и я была влюблена так, что готова была сожрать его вместо роллов с тунцом. Поглотить, сделать частью себя, растворить в себе, как рафинад в теплом чае.

И он смотрел на меня так же, и рассказывал о своей «хорошей семье», и как родители расстраиваются, что ему так не везет в любви. Одну он не любил, полумашинально жили вместе, другая сама ушла, хотя казалось бы – что-то могло получиться, с третьей даже планировали ребенка. Терять ее, несостоявшуюся мать его несуществующего сына, было особенно обидно. Не сложилось в очередной раз. Нагромождение случайностей превратилось в тенденцию.

И вдруг я.

А ему уже под сорок. И он привык быть зверем в чаще. Заматеревшим волком-одиночкой, пережившим и опьянение от вкуса парной крови, и бесконечные голодные феврали. И тут нокаут. Я. Ангел с тщательно закрашенной ранней сединой, лишними пятью килограммами на заднице, тлеющей ментоловой сигареткой в пальцах и звездами в глазах.

Кто знал, что так все получится? Что мне придется попробовать собственную подлость на вкус. Горькая она и больно царапает горло. А потом оседает холодным мшистым камнем в груди.