– Водилы оказались залётными, с Украины. На их съёмной квартире где-то в Царицыно обнаружили целый арсенал огнестрельного оружия. Ну чем не исполнители заказных убийств? Или хотя бы пособники...

– Ты на что намекаешь, Глеб Иванович? – Начальник управления боялся показать младшему по званию, что всего несколько минут назад сам думал о «липе».

– Ни на что я не намекаю. Муровцы почему-то уверены, что эти типы действительно замешаны по крайней мере в одном из убийств. А именно – в расстреле Полётовой и её спутника. Сами подумайте, разве кто будет сигать с восьмого этажа из-за каких-то луховицких разборок?! На этом их муровцы и сломали. Значит, за ними водятся серьёзные грешки...

– Меня не интересует в данный момент, кто кого сломал. Мы всё-таки в прокуратуре.

– В столовой прокуратуры. А это не одно и то же. Почувствуйте разницу, начальник.

«А что? Преступники они и есть преступники. Какое имеет значение, за какое преступление сядут? – внезапно возникла в голове Волина крамольная мысль. – Вдруг и вправду замешаны? Поверить – уже половина дела. Может, что-то да и выгорит. По крайней мере, там, наверху, хоть на время заткнутся».

– Что конкретно предлагаешь, Глеб? – спросил Волин, машинально превращая котлету обратно в фарш.

– Прежде всего заберём двух оставшихся в живых водил к себе. Причём сделаем это, опережая собственный визг. Поработаем с ними в нужном направлении пару дней, и дело с концом. Оформим явку с повинной, посулим поблажки в суде. Таким образом, исполнители или их пособники как бы будут найдены. А мы выиграем время для реальных поисков. Да и начальство немного успокоим...

– А как быть с заказчиками? – озабоченным тоном спросил генерал.

– Заказчиков у нас ищут долго. Точнее, не ищут. То ли привычка, то ли чей-то трезвый расчёт. Это мне немного напоминает детскую игру с родителями в кошки-мышки. Все отлично знают, кто куда спрячется, а делают вид, что найти «мышку» практически невозможно. Только финал различный. Родители, в конце концов, находят чадо, спрячься он даже в мусорном ведре. Куда же им без своего ребёночка?! А для наших ведомств заказчик всегда непосильная обуза. Или в суде оправдают за недостаточностью улик, или адвокаты до суда отмажут. Что вы так заразительно смеётесь, Виталий Валентинович? Я же не смешить вас хотел.

– Так что ты предлагаешь?

– Да я вроде сказал. А может, поступим ещё более конструктивно? Сначала разработаем несколько версий. Какая из них руководству приглянется, ту и будем раскручивать.

– Ну и каналья ты, майор Рыльцов. МУР из тебя так и прёт. Мы же прокуратура, Глеб! Но ты прав в одном, хотя так прямо и не говорил. Истина и правда... Правда всегда у всех разная, а истина одна. Так какая же разница, во что рядится правда?! – всё более и более сживающийся с предложенной идеей, воскликнул прокурорский чин. – Давай забирай у ментов твоих хохлов и тащи сюда!

Через три дня Волин и Рыльцов, устроившись на деревянных топчанах в одном из подвальных спецказематов прокуратуры, с нетерпением ожидали, пока приведут на допрос подследственных.

Помещение представляло собой небольшую комнату без окон с окрашенными белой масляной краской стенами. Металлическая дверь с глазком закрывалась изнутри на грубо сработанную металлическую щеколду. Убранство камеры при небольшой доле фантазии очень смахивало на операционную. С потолка свисала зеркальная лампа, посередине – лежак на резиновых колёсиках, покрытый жёлтой больничной клеёнкой. В дальнем углу к стене был прикреплён огромный рукомойник, рядом с которым на крючке висело белоснежное вафельное полотенце.

Вдоль стен в ряд стояли застеклённые шкафчики с богатым набором инструментов явно не хирургического назначения.

– Это что же, камера пыток?! – нахмурившись, спросил Волин, впервые оказавшийся в подобном помещении. От всего увиденного он невольно ощущал в груди холодок.

– Какие пытки, Виталий Валентинович, бог с вами, – с фарисейской улыбочкой ответил Рыльцов. – Весь этот антураж предназначен исключительно для психического воздействия. Шоковая терапия, так сказать... Видите ли, давно известно, что большинство наших «подопечных», какими бы крутыми ребятами они ни выказывали себя там, наверху, на самом деле трусы. Это только против овцы они молодцы. Но стоит попасть в такую обстановочку, так вмиг скисают. Признаются, заметьте, даже в том, чего никогда не совершали. Причём без какого-либо физического воздействия...

– Как посмотрю, ты в этих делах дока.

– Куда денешься? МУР есть МУР, школа серьёзная.

– И кто ж это инквизиторство придумал? Тоже твои бывшие сослуживцы?

– Ваши, начальник. Группенфюрер Мюллер! Помните «Семнадцать мгновений весны»? Ну, когда он в подвале допрашивает Штирлица?

– Чёрт возьми! Именно такие типы Бога распяли, – брезгливо скривив рот, вымолвил Волин, откровенно недовольный тем, что Рыльцов сравнил его с гестаповским генералом.

– Не Господа, а сына Божьего.

– Ты что, верующий?

– Непонятно. Самому непонятно. Когда верующий, а когда и дьяволом можно назвать, – признался Глеб, оглядывая эту жуткую комнату. – Не люблю я этих новоявленных верующих. Хоть бы сначала научились правильно креститься перед тем, как выходить на люди, – неожиданно выдал странную сентенцию Рыльцов. И сам же, смутившись, замолчал.

...Двое щуплого телосложения парней в наручниках, которых втолкнул в комнату такой же молоденький, как арестованные, сержант, растерянно озирались по сторонам. Легко можно было заметить, что оба находились почти на грани обморока.