— У меня не укладывалось в голове, — начала она, — что Стивена больше нет. Следователь оказался совсем юнцом. Меня покоробило, что сообщить о смерти мужа прислали какого-то сопляка. Некоторое время я ничего вокруг себя не видела — только собственное горе. Я была… как в воду опущенная.

— Как давно это случилось?

— На этой неделе исполнилось девять месяцев.

— Так никого и не арестовали?

— Никого даже не взяли на подозрение. По правде говоря, для меня вовсе не важно, чтобы убийцу поймали.

— То есть как?

— По большому счету жизнь моя не кончится, даже если «дело не закрыто», «справедливость не восторжествовала», «жертва не отомщена» или что там еще говорят в такой ситуации. Смерть Стивена так же случайна и бессмысленна, как если бы его убило молнией.

— Разве вас не интересовал ход расследования?

— Мне не было до расследования никакого дела. Психологическая и моральная тяжесть убийства Стивена легла на того, кто стрелял в него. Это не моя ноша. Мое горе не станет меньше, если убийцу найдут. Поимка преступника и мое горе никак не связаны. Я отдаю себе отчет, что моей бедой никого не удивишь. Она необычна только для меня самой. Поэтому я предпочитаю никому не жаловаться.

Вера замолчала, не сводя глаз с лица Мартена, словно сопротивляясь желанию отвернуться.

— Но это еще не все, — снова заговорила она. — Каким бы ударом ни стала для меня гибель Стивена, настоящее столкновение с бессмысленностью смерти произошло лишь несколько месяцев спустя. И Стивен тут ни при чем.

Вера поднесла чашку к губам, но так и не притронулась к чаю.

— Успело остыть, — сказала она.

Фейну почудился в ее словах двойной смысл. Ему было больно смотреть на то, с какой холодной отстраненностью Вера относилась к гибели мужа. Он прекрасно понимал причину такого поведения. Дана умерла несколькими месяцами раньше Стивена Листа, но Фейн все еще предпочитал храбриться, делать вид, что преодолел горе, и не желал открыто признаваться другим — или хотя бы себе самому, — до какой степени обнажены и ободраны нервы, как глубоко засела боль утраты.

Поэтому он не удивился, когда собеседница неожиданно сменила тему разговора. Она попыталась придать переходу логичный вид, но, будь на месте Фейна кто-нибудь другой, ее маневр мог бы оставить неприятный осадок.

— Бритта Уэстон наблюдалась у меня несколько лет, — заговорила Вера. — Однажды вечером она отправилась в кино — одна, на иностранный фильм, как нередко делала раньше. Ее муж не любил напрягать глаза, читая субтитры. После сеанса она нашла тихий уголок в парке Президио, приняла огромную дозу демерола и накачалась водкой. В оставленной записке Бритта обвинила меня, что я сломала ей жизнь и довела до самоубийства.

Фейн был поражен, но промолчал.

— Полиция подтвердила, что Бритта покончила с собой, — продолжала Вера. — Но за годы наших встреч ни у кого не возникло никаких оснований подозревать у Бритты склонность к самоубийству — и это тревожило меня больше всего. Психоанализ подобных проблем не выявил. Поведение пациентки тоже не было суицидальным. Как снег на голову…

А что касается обвинений, то я не раз и не два подолгу обсуждала поступок Бритты с ее мужем. В конце концов он перестал меня подозревать. Предсмертная записка и его сбила с толку. Мы оба отказывались верить. Так нелепо… и так несправедливо.

Вера поставила чашку на краешек письменного стола и посмотрела на залив. Алькатрас скрылся из виду за стеной дождя.

— Вы можете себе представить, как я мучилась, — произнесла Вера. — Что я упустила? Как могла не разобраться в ней?

Хозяйка квартиры встала и подошла к окну. Движение напомнило Мартену сцену в «Стаффорде» два дня назад. Вера стояла в такой же позе и смотрела из окна все с тем же озабоченным выражением.

Фейн выдержал паузу, прежде чем задать следующий вопрос.

— Я хотел бы на минуту вернуться к Элизе. Когда вы говорите о ней, в вашем голосе проскакивают нотки, а может быть, вы слова такие выбираете, отчего мне кажется, что Элиза для вас не рядовая пациентка.

Вера никак не отреагировала — не пошевелилась, не отвела глаза от угасающего света дня. Мартен не мог прочитать выражение ее лица. Затянувшееся молчание его озадачило.

— Пожалуй, не стоит удивляться, что вы заметили. Вы невероятно наблюдательны. Что верно, то верно — у меня не получилось держать Элизу на расстоянии. Как вы, очевидно, поняли, это идет вразрез с основным правилом психоанализа.

Я уже рассказывала, как чудовищно обошлась с ней судьба. Однако до того как начались сеансы, Элиза чувствовала себя намного хуже. Как психиатр и психоаналитик, я таких людей вижу постоянно. По-сто-ян-но. Элиза, конечно, не уникум. Но для меня она неповторима. Признаться, Элиза — единственная пациентка, о ком я не могу судить объективно. Сама не знаю почему. Я по-всякому старалась, можете мне поверить. Мне следовало давным-давно направить ее к другому психоаналитику. Но я этого не сделала. Не хочу ее отпускать и все!