– Мистер… Мистер Мэтьюрин. Это вы, сэр. Тысяча извинений. Вчера вечером я вел себя с вами слишком грубо. Надеюсь, вы простите меня. Нам, морякам, так редко приходится слушать музыку и вращаться в светских кругах, что нас иногда заносит. Прошу прощения.

– Любезный мой сударь, – воскликнул господин в сюртуке, и его мертвенно бледное лицо тотчас залилось странным румянцем. – Были все причины для того, чтобы вас, как вы выражаетесь, занесло. Я в жизни не слышал лучшего исполнения – такая гармония, такой огонь! Не позволите угостить вас чашкой шоколада или кофе? Это доставило бы мне большое удовольствие.

– Вы очень добры, сэр. Мне бы это не помешало. Сказать по правде, я так торопился, что забыл позавтракать. – И добавил без всякой связи, с блуждающей улыбкой: – Я только что получил повышение.

– Да неужто? От всей души поздравляю вас. Прошу, входите.

При виде мистера Мэтьюрина официант покачал пальцем. Мэтьюрин пожал плечами и обратился к Джеку Обри:

– В эти дни почта удивительно задерживается. – Затем на каталанском наречии, на котором разговаривали жители острова, сказал: – Принеси-ка нам кофейник хорошенько взбитого шоколада, Джеп, и сливок.

– Вы говорите по-испански, сэр? – произнес Джек Обри, усаживаясь и широким жестом раскидывая фалды своего мундира, чтобы освободить шпагу, отчего, казалось, вся зала на миг окрасилась в голубой цвет. – Говорить по-испански – это, должно быть, великолепно. Я часто пытался изучать его, а также французский и итальянский, но у меня ничего не получается. Меня обычно понимают, но когда говорят они, то говорят так быстро, что это сбивает меня с толку. Думаю, все дело вот в этом, – заметил молодой офицер, постучав себя но лбу. – То же было у меня с латынью в детстве. Ох, и порол же меня старый язычник! – Джек рассмеялся при этом воспоминании так заразительно, что его примеру последовал официант, который проговорил:

– А какой денек-то выдался, господин капитан!

– Чудесный день, – согласился Джек, доброжелательно взглянув на его крысоподобную физиономию. – В самом деле, bello soleil [13] . Только, – добавил молодой моряк, выглянув в окно, – я ничуть не удивлюсь, если вскоре задует трамонтана – ветер с гор. – Повернувшись к мистеру Мэтьюрину, он продолжил: – Как только я встал с постели нынче утром, я заметил зеленоватый оттенок неба на норд-норд-осте и сказал себе: «Как только стихнет бриз, я ничуть не удивлюсь, если его сменит трамонтана».

– Удивительно, что вы находите трудными иностранные языки, сударь, – произнес мистер Мэтьюрин, который в погоде не разбирался. – Мне кажется, что человек с хорошим музыкальным слухом должен легко запоминать услышанное. Эти качества неразделимы.

– Думаю, с философской точки зрения вы правы, – отвечал Джек Обри. – Но что есть, то есть. Кроме того, вполне возможно, что мой музыкальный слух не идеален, хотя я действительно обожаю музыку. Одному небу известно, как трудно мне взять верную ноту в середине пьесы.

– Вы играете, сударь?

– Пиликаю понемножку, сэр. Время от времени терзаю скрипку.

– Я тоже! Тоже! Как только выдается свободное время, я тотчас возобновляю свои опыты с виолончелью.

– Благородный инструмент, – заметил капитан, и оба заговорили о Боккерини, смычках, канифоли, переписчиках нот, уходе за струнами, довольные обществом друг друга, пока не пробили уродливые часы с маятником, в виде лиры.

Допив чашку, Джек Обри отодвинул стул:

– Уверен, вы меня простите. Мне нужно нанести целый ряд официальных визитов и встретиться со своим предшественником. Но я надеюсь, что смогу получить удовольствие – большое удовольствие, – пригласив вас на обед, дайте же слово, что не откажетесь!

– Буду весьма признателен, – произнес Мэтьюрин с поклоном. Оба оказались у двери.

– Тогда в «Короне» в три пополудни? – предложил Джек. – На службе мы не развлекаемся, и, если я буду голоден и зол, вы, уверен, простите меня. Заодно «обмоем швабру», а когда она достаточно намокнет, может, немного помузицируем, если не возражаете.

– Видели того удода? – воскликнул господин в черном сюртуке.

– А что это такое – удод? – спросил Джек, оглядываясь.

– Птица. Вон та желтовато – коричневая птица с полосатыми крыльями. Upupa epops. Вон! Вон она, на крыше. Вон! Вон!

– Где? Какая еще упупа? И что вы в ней нашли?

– Улетела. Я надеялся увидеть ее с самого приезда. И где – посреди города! Счастлив Магон, если в нем водятся такие птицы. Прошу извинить меня. Вы завели речь о какой-то мокрой швабре?

– Ах, да. Флотский жаргон! «Швабра» – вот эта штуковина, – указал он на эполет. – И когда мы ее получаем, то мы ее «спрыскиваем», то есть выпиваем бутылку или две вина.

– Ах вот как! – произнес Мэтьюрин, вежливо наклонив голову. – Украшение, знак отличия, я правильно понял? Очень нарядная вещица, клянусь спасением души. Но, сударь, а вы не забыли надеть вторую?